Вася глубокомысленно кивнула. Если есть маленькое существо, присматривающее за домом, то, конечно, должно быть и еще одно на конюшне. Тем не менее, девочка уже научилась быть осторожной.
– А… тебя все могут видеть? Люди знают, что ты здесь?
– Конюхи знают. По крайней мере, они оставляют мне угощение холодными ночами. А вот видеть меня никто не может. Кроме тебя. И еще одной, но она никогда не приходит.
С этими словами он чуть ей поклонился.
Вася все с большим изумлением смотрела на него.
– А домовой? Его тоже никто не может видеть, да?
– Не знаю, кто такой домовой, – мирно ответил человечек. – Я при конюшнях и тех, кто в них живет. Я отсюда выхожу, только чтобы прогулять лошадей.
Вася хотела было спросить, как он это делает: он ведь был не выше нее самой, а лошадиные спины были гораздо выше ее головы, но в этот момент она услышала хрипловатый Дунин голос. Няня звала ее. Она вскочила.
– Мне пора, – сказала она. – Я еще тебя увижу?
– Если хочешь, – ответил тот. – Я раньше никогда ни с кем не говорил.
– Меня зовут Василиса Петровна. А тебя как?
Человечек задумался.
– Мне еще никогда не приходилось называться, – признался он.
Снова подумав, он, наконец, сказал:
– Я… вазила, дух конюшни. Наверное, ты можешь звать меня так.
Вася уважительно кивнула.
– Спасибо, – сказала она.
Перевернувшись, она быстро спустилась по лесенке с сеновала, утаскивая в волосах солому.
Проходили дни и месяцы, сменялись времена года. Вася повзрослела и научилась быть осторожной. Она следила за тем, чтобы разговаривать только с людьми, если в этот момент она не одна. Она приняла решение меньше кричать, меньше бегать, меньше беспокоить Дуню и, самое главное, избегать Анну Ивановну.
У нее это даже более или менее получалось: почти семь лет прошли мирно. Если Вася слышала в ветре голоса или видела в листве лица, она не обращала на них внимания. По большей части. Исключением стал вазила.
Он был очень простым существом. По его словам, он, как и все домашние духи, возник, когда были построены конюшни, и не помнил ничего, что было раньше. Однако он обладал великодушной простотой всех лошадей, а за всей Васиной проказливостью скрывалась уравновешенность, которая, хоть сама она об этом не подозревала, привлекала маленького духа конюшен.
При каждом удобном случае Вася исчезала в стойлах. Она могла наблюдать за вазилой часами. Его движения были нечеловечески легкими и ловкими, а по лошадиным спинам он лазил, словно белка, и даже Буран стоял при этом совершенно неподвижно. Спустя какое-то время стало казаться вполне естественным, что Вася бралась за нож и гребень и принималась ему помогать.
Поначалу уроки вазилы состояли только в его собственном ремесле: уходе за конями, их лечении, починке упряжи. Однако Вася была полна рвения, так что очень скоро он начал обучать ее более странным вещам.
Он учил ее разговаривать с лошадями.
Это был язык взгляда и осанки, звуков и жестов. Вася была достаточно юной, чтобы быстро все усваивать, так что очень скоро стала забираться на конюшню не только ради запаха сена и тепла от коней, но и ради разговоров с ними. Она сидела в денниках часами и слушала.
Конюхи ее прогнали бы, если бы увидели, вот только находили они ее на удивление редко. Порой Васю тревожило то, что ее никогда не могут найти. Ей достаточно было просто прижаться к какой-нибудь перегородке, а потом поднырнуть под конское брюхо и броситься бежать, а конюх даже головы не поворачивал.
В тот год, когда Василисе Петровне исполнилось четырнадцать, митрополит Алексий начал строить планы по передаче всей власти князю Дмитрию Ивановичу. Семь лет митрополит правил от его имени: он интриговал и прощупывал почву, заключал союзы и разрывал их, призывал людей к оружию и снова отправлял по домам. Однако Дмитрий вырос, и Алексий, видя, что он отважен, проницателен и рассудителен, сказал: «Ну что ж: молодого коня не след оставлять на пастбище» и начал строить планы торжественного утверждения на княжение. Были сшиты парадные одежды и отправлены гонцы в Сарай, за ханским позволением.
И Алексий продолжал, как обычно, негласно проверять, нет ли рядом тех, кто может воспротивиться приходу князя к власти. Именно так он узнал о священнике, которого звали отец Константин.
Константин был довольно молод, не поспоришь, но он был благословлен (или проклят) поразительной красотой: волосы цвета червонного золота и глаза, как голубая вода. В Москве он славился своей набожностью и, несмотря на молодость, много поездил: на юг даже до самого Царьграда, а на запад – до Эллады. Он читал по-гречески и мог обсуждать тонкие вопросы богословия. Более того, он читал молитвы ангельским голосом, так что, слушая его, люди плакали и устремляли свой взор к Богу.
