В следующую секунду перед девочкой осталось только дерево с колышущимися серебряными листьями, словно русалки никогда здесь и не было. «Может, я и правда сумасшедшая», – подумала Вася. Она ухватилась за нижнюю ветку и спрыгнула на землю. Ноги у нее были легкими, и она бежала домой в великолепных сумерках позднего лета. Лес вокруг нее словно шептал. «Тень на стене. Ему нельзя доверять. Берегись мертвецов. Берегись мертвецов».
– Замуж, батюшка?
Ясный зеленый сумрак дышал прохладой на пересохшую, жаждущую землю, а огонь в печи давал покой, но не терзал. В полдень они ели один только хлеб с творогом или солеными грибами: отрывать время от работы было нельзя. Однако вечером на стол подали похлебку и пирог, печеную курицу и зелень, посыпанную щепоткой драгоценной соли.
– Если кто-то согласится тебя взять, – отозвался Петр довольно жестко, отодвигая миску.
Сапфиры и блеклые глаза, угрозы и непонятные обещания неприятно мельтешили у него в голове. Вася пришла на кухню с мокрым лицом – и, судя по всему, попыталась вычистить грязь из-под ногтей – однако только все размазала. Она была одета по-крестьянски в тонкое платье из некрашеного льна, ее непокрытые волосы кудрявились. Глаза у нее были огромные, дикие, полные беспокойства. «Было бы легче выдать ее замуж, – раздраженно подумал Петр, – если бы ей удавалось больше походить на женщину, а не на крестьянскую девчонку… или лесного духа».
Петр видел, как череда возражений вертится у нее на языке, и исчезает. Все девушки выходили замуж, если не шли в монастырь. Вася знала об этом не хуже других.
– Замуж, – повторила она снова, подбирая слова. – Сейчас?
У Петра снова сжалось сердце. Он увидел ее беременную, согнувшуюся над печью, сидящую за ткацким станком, потерявшую все изящество…
«Не дури, Петр Владимирович. Такова женская доля».
Петр вспомнил Марину, нежную и послушную в его объятиях. Но вспомнил он и то, как она ускользала в лес, легкая, словно призрак, и глаза у нее были такими же мятежными.
– И за кого меня выдают, батюшка?
Петр понял, что его сын не ошибся. Вася и правда была зла. Зрачки у нее расширились, голова была вскинута, словно у юной кобылки, которая не желает надевать узду. Девушки радуются замужеству. Ольга сияла, когда жених надел ей на палец кольцо и увез с собой. Может, Вася завидует старшей сестре? Но его дочери в Москве мужа не найти. С тем же успехом ястреба возьмут на голубятню.
– За Кирилла Артамоновича, – ответил Петр. – Мой друг Артамон был богат, и его единственный сын получил все. Они разводят отличных коней.
Глаза у нее стали на пол-лица. Петр нахмурился. Это хороший союз, у нее нет причин так ужасаться.
– Где? – прошептала она. – Когда?
– Неделю на восток на хорошем коне, – сказал Петр. – Он приедет, когда соберем урожай.
Васино лицо словно окаменело. Она отвернулась. Петр добавил, увещая ее:
– Он сам сюда приезжает. Я отправил к нему Колю. Он станет тебе хорошим мужем, ты родишь детей.
– Зачем так спешить? – резко спросила Вася.
Горечь, прозвучавшая в ее голосе, сильно его задела.
– Хватит, Вася, – холодно сказал он. – Ты – женщина, а он богатый мужчина. Если тебе хотелось князя, как у Ольги, так они любят женщин попышнее и не таких дерзких.
Он успел заметить вспышку боли, но она тут же ее скрыла.
– Оля обещала, что пошлет за мной, когда я вырасту, – сказала она. – Она говорила, что мы будем жить в тереме вместе.
– Лучше тебе выйти замуж сейчас, Вася, – моментально сказал Петр. – Сможешь поехать к сестре, когда родишь первого сына.
Вася закусила губу и отошла. Петр поймал себя на том, что с опаской гадает, что Кирилл Артамонович подумает о его дочери.
– Он не старый, Вася, – сказала Дуня, когда девочка плюхнулась на скамью у печки. – Он славится как хороший охотник. Он подарит тебе сильных детей.
– Чего отец мне не говорит? – вопросила Вася. – Все слишком внезапно. Я могла бы год подождать. Ольга обещала за мной послать.
– Глупости, Вася, – возразила Дуня чересчур резко. – Ты уже женщина, тебе нужен муж. Кирилл Артамонович наверняка позволит тебе поехать навестить сестру.
Зеленые глаза подозрительно прищурились.
– Ты знаешь, почему отец так решил. С чего такая спешка.
– Я… я не могу тебе сказать, Вася, – призналась Дуня, внезапно съежившаяся и постаревшая.
Вася ничего не сказала.
– Так будет лучше, – добавила ее няня. – Постарайся понять.
Она плюхнулась на скамью, словно лишившись всех сил, и Васе стало немного стыдно.
– Да, – сказала она. – Прости, Дуняша.
Она положила ладонь на руку старой няни, но больше ничего не стала говорить. Проглотив свою порцию каши, она призраком скользнула за дверь и исчезла в ночи.
Месяц был тоненьким серпиком, свет его отдавал голубизной. Вася бросилась бежать в панике, которой сама не понимала. Жизнь, которую она вела, сделала ее сильной. Она мчалась вперед, позволяя прохладному ветру выдуть привкус страха изо рта. Однако она убежала недалеко: свет отцовского дома все еще бил ей в спину, когда она услышала оклик.
– Василиса Петровна!
