– Дуня велела взять корзину и поторопиться. Мышь оказалась ближе всех, а ехать тут недалеко, чтобы возиться с седлом.
– Или уздой, дочка? – довольно строго уточнил Петр.
Вася покраснела еще сильнее.
– Со мной ничего плохого не случилось, батюшка.
Петр молча смерил ее взглядом. Будь она мальчишкой, он бы похвалил ее умение ездить верхом. Однако она – девочка, сорванец, но вот-вот станет девушкой. Петр снова вспомнил взгляд молодого священника.
– Мы об этом еще поговорим, – пообещал он. – Возвращайся к Дуне. И не скачи так быстро.
– Хорошо, батюшка, – покорно согласилась Вася.
Однако она с явной гордостью взлетела на спину лошади, выгибающей шею, и с такой же гордостью развернула ее и отправила легким галопом обратно к дому.
День сменился сумерками, а потом и темнотой, и только бледное сияние освещало небо словно утром.
– Дуня, – проговорил Петр, – как давно Вася стала женщиной?
Они остались вдвоем на летней кухне. Все домашние уже спали. Однако у Петра в светлые ночи была бессонница, а беспокойство о дочери ее только усилило. У Дуни ныли суставы, так что она не спешила лечь на свое жесткое ложе. Она вращала прялку, но очень медленно. Петр вдруг заметил, насколько она исхудала.
Дуня неприязненно посмотрела на Петра.
– Полгода назад. Началось под Пасху.
– Она недурна собой, – заметил Петр, – хоть и дикарка. Ей нужен муж, чтобы она стала спокойнее.
Однако когда он это сказал, перед ним вдруг встала картина: его дикарка, отданная замуж и познавшая мужчину, потеет у печи. Это наполнило его странным сожалением, которое он поспешил прогнать.
Дуня бросила прялку и медленно проговорила:
– Она пока не думала о любви, Петр Владимирович.
– И что? Она будет делать, что ей скажут.
Дуня рассмеялась.
– Правда? Вы забыли Васину матушку?
Петр промолчал.
– Я бы посоветовала вам подождать, – сказала Дуня, – вот только…
Все лето Дуня смотрела, как Вася исчезает на рассвете и возвращается в сумерках. Она видела, как в Марининой дочери растет мятежность и… отстраненность… которая стала чем-то новым: словно девочка только наполовину живет в окружающем ее мире посевов, скотины и шитья. Дуня наблюдала, тревожилась и боролась сама с собой. Теперь она приняла решение и запустила руку в карман. Когда она ее вынула, у нее на ладони лежала синяя драгоценность, неуместная на огрубевшей коже.
– Помните, Петр Владимирович?
– Это был подарок Васе, – резко сказал Петр. – Это предательство? Я велел тебе передать его ей.
Он смотрел на подвеску так, словно это была ядовитая змея.
– Я хранила ее для Васи, – ответила Дуня. – Я умоляла – и хозяин зимы мне разрешил. Это была слишком тяжелая ноша для ребенка.
– Хозяин зимы? – гневно переспросил Петр. – Ты что – ребенок и веришь в сказки? Никакого хозяина зимы нет!
– Сказки? – отозвалась Дуня не менее гневно. – Я такая подлая, что буду придумывать такую ложь? Я тоже христианка, Петр Владимирович, но я верю тому, что вижу. Откуда взялся этот камень, достойный великого хана, – камень, что вы привезли своей маленькой дочке?
Тяжело дыша, Петр промолчал.
– Кто вам его дал? – не отступалась Дуня. – Вы привезли его из Москвы, а дальше я не спрашивала.
– Это просто украшение, – ответил Петр, однако гнева в его голосе больше не было. Петр пытался забыть того мужчину с бледными глазами, кровь на Колиной шее, застывшие без памяти люди… «Это был он, хозяин зимы?» Теперь он вспомнил, насколько быстро согласился отдать своей дочери подарок от этого незнакомца. «Древнее волшебство, – словно услышал он Маринин голос. – Наследница дара моей матери. – И уже тише: – Береги ее, Петя. Я ее выбрала: она нужна. Обещай мне».
– Не просто украшение, – хрипло отозвалась Дуня. – Это оберег, да простит меня Бог. Я видела хозяина зимы. Это его подвеска, он придет за Васей.
– Ты его видела?
Петр вскочил.
Дуня кивнула.
– Только во сне. Но сны посылает он, они настоящие. Он говорит, что я должна отдать ей подвеску. Он придет за ней в разгар зимы. Она больше не ребенок. Но он обманщик – все они такие. – Слова так и рвались наружу. – Я люблю Васю как родную дочь. Она слишком храбрая. Я за нее боюсь.
Петр прошел к большому окну и встал спиной к Дуне.
– Ты сказала мне правду, Авдотья Михайловна? Женой заклинаю: не лги мне!
– Я видела его, – повторила Дуня. – И, думаю, вы тоже его видели. У него черные волосы, кудрявые. Светлые глаза, бледнее зимнего неба. У него нет бороды, и он одет в синее.
– Я не отдам дочь нечистому. Она – христианка.
Страх в голосе Петра был новым – порождением проповедей Константина.
– Тогда ей нужен муж, – сказала Дуня просто. – И чем скорее, тем лучше. Духам мороза не интересны смертные женщины, вышедшие замуж за смертных мужчин. Во всех историях князь-птица и злобный колдун – все они приходят только за непокорными девами.
