Наконец Ирина отчаялась и вернулась в церковь. Отца Константина она нашла отбивающим поклоны перед иконостасом. После окончания службы люди целовали ему руку и умоляли их спасти. В тот момент он выглядел умиротворенным. Даже ликующим. Однако теперь Ирине показалось, что она видит самого одинокого в мире человека.
– Вы не зайдете к моей матери? – прошептала она.
Константин резко выпрямился и обернулся.
– Она плачет, – объяснила Ирина, – никак не перестает.
Константин не ответил: он напрягал все свои чувства. После того, как из храма все ушли, Бог явился ему в дыму потушенных свечей.
– Прекрасно. – От шепота дым закручивался у пола водоворотами. – Они так испугались!
Голос был почти ехидным. Константин молчал. На миг ему подумалось, что он безумен, а голос выползает из его собственного сердца. Но… «Нет, конечно. Твои сомнения – плод твоей собственной порочности, Константин».
– Я рад, что Ты пришел к нам, – прошептал священник чуть слышно, – вести свой народ к праведности.
Однако голос не ответил. И сейчас в церкви стояла тишина.
Уже громче Константин сказал Ирине:
– Да, я приду.
– Здесь отец Константин, – объявила Ирина, заведя священника к матери в спальню. – Он тебя успокоит. Я пойду готовить ужин: у Васи уже подгорает молоко.
Она выбежала из комнаты.
– В церкви, батюшка? – прорыдала Анна Ивановна, когда они остались вдвоем. Она лежала на постели, кутаясь в меха. – В церкви… никогда раньше – в церкви!
– Что за глупости вы говорите, – заявил Константин. – Церковь хранит сам Бог. Только Бог обитает в церкви, со своими святыми и ангелами.
– Но я видела…
– Вы ничего не видели! – Константин приложил ладонь к ее щеке. Она дрожала, словно испуганная лошадь. Его голос стал ниже, завораживая. Он прикоснулся к ее губам указательным пальцем. – Вы ничего не видели, Анна Ивановна.
Она подняла трясущуюся руку и дотронулась до его руки.
– Я не буду ничего видеть, если вы мне так скажете, батюшка.
Она покраснела, словно девица. Волосы у нее потемнели от пота.
– Вот и не надо ничего видеть, – сказал Константин и убрал руку.
– Я вижу вас, – прошептала она, словно выдохнула. – Иногда я вижу только вас. В этих ужасных местах, где холод, чудовища и голод. Вы для меня единственный свет. – Она снова поймала его руку и приподнялась на локте. Ее глаза были полны слез. – Прошу вас, батюшка! – прошептала она. – Я хочу только быть рядом.
– Вы безумны, – отрезал он. Он толкнул ее на постель и отошел. Она была квелой и старой, изъеденной страхом и несбывшимися надеждами. – Вы замужем. Я посвятил себя Богу.
– Не так! – воскликнула она в отчаянии. – Совсем не так! Я хочу, чтобы вы меня видели. – Жилы у нее на шее вздулись, она заикалась. – Видели меня. Вы видите мою падчерицу. Вы на нее смотрите. Как я на вас смотрела… как смотрю. Почему не за мной?.. Почему? – провыла она.
– Полно. – Он взялся за дверную ручку. – Я вас вижу. Но, Анна Ивановна, смотреть не на что.
Дверь была массивная. Закрывшись, она заглушила женский плач.
В тот день люди сидели у печей, пережидая снегопад, однако Вася улизнула проведать лошадей.
«Он идет», – сказала Мышь, дико выкатывая глаза.
Вася пошла к отцу.
– Надо завести лошадей на двор, – сказала она. – Сегодня, до сумерек.
– Почему ты здесь, у нас на шее, Вася? – сорвался Петр. Снег валил густо, ложась им на шапки и плечи. – Ты должна была уехать. Давно уехать в надежный дом. Но ты отпугнула жениха, и теперь ты здесь, а уже зима!
Вася не ответила: она вдруг ясно увидела, что ее отец боится. Она еще ни разу не видела отца в страхе. Ей захотелось спрятаться в печку, как маленькой.
– Простите, батюшка, – сказала она, справившись с собой. – Эта зима пройдет, как прошли все предыдущие. Но мне кажется, что теперь по ночам лошадей надо оставлять на дворе.
Петр глубоко вздохнул.
– Ты права, дочь, – признал он. – Права. Идем, я тебе помогу.
Когда за лошадьми закрылись ворота, они немного успокоились. Вася сама завела Мышь и Бурана в конюшню, а менее ценные кони остались на дворе. Маленький вазила взял ее за обе руки.
– Не оставляй нас, Вася.
– Надо взять еды, – ответила Вася. – Дуня уже зовет. Но я вернусь.
Она съела свой ужин, уютно устроившись в дальнем конце узкого денника Мыши, а хлеб отдала кобыле. После этого Вася завернулась в попону и стала считать тени на стене конюшни. Вазила сидел рядом с ней.
– Не уходи, Вася, – попросил он. – Когда ты рядом, я помню свои силы, помню, что не боюсь.
И Василиса осталась. Она дрожала, несмотря на сено и попону. Ночь выдалась холодная. Ей казалось, что она вообще не сможет заснуть.
Однако, видимо, она все-таки заснула – потому что после захода луны проснулась, совершенно окоченев. В конюшне было темно. Даже Вася со своим кошачьим зрением, едва могла разглядеть стоящую над ней Мышь. Мгновение все было тихо, а потом внезапно послышался негромкий смех. Мышь захрапела и попятилась, мотая головой. Вокруг ее глаза снова появилось белое кольцо.
