Ареал работы маньяка оказался весьма широк.
– Меня терзают смутные сомнения, что наш маньяк через Лес работает, – сказал тогда Лазаревич. – А доказать не могу. И рябина… К чему бы тут рябина?
Ответа Белый не знал, но очень хотел выяснить.
Карелия щетинилась незыблемым лесным массивом, но не была лесом. Вернее, не тем Лесом, в который Белый готовился нырнуть.
Посчитав, что забрёл достаточно глубоко, Белый медленно повернулся.
На первый взгляд ничего не изменилось: у дороги так же темнел уазик, негромко переговаривались криминалисты и бескровными холмиками выступали над листвой колени и едва начавшие формироваться груди погибшей. И всё-таки стало немного иным. Лес наслаивался на реальность, дополняя и изменяя её, и Белый видел реальный мир голубым глазом, а его изнанку жёлтым. Над недавно постеленным дорожным полотном колыхались заросли папоротника, по разлапистым листьям ползали поблескивающие слюдяными крылышками твари. На крыше уазика росла дикая ягода – срывать её было нельзя, в ней вызревала ядовитая жабья икра. В осиннике, перекрывая сиротливое кукование, кто-то перешёптывался и гудел.
В Лесу все чувства становились острее, и каждый раз, погружаясь в него, Белый ощущал что-то сродни эйфории.
Ещё раз обнюхав место преступления и уже не опасаясь быть замеченным полицейскими, он развернулся к востоку и побрёл, цепляя мантией боярышник.
Девочку несли со стороны Медвежьегорского шоссе, в земле виднелись небольшие углубления, но определить протектор подошвы не представлялось возможным – ночью прошёл дождь и размыл рисунок. Асфальт не хранил отпечатков чужих ног, зато их хорошо сохранил папоротник. Под подошвой что-то растеклось алой кашицей. Отступив, Белый тронул мыском раздавленные ягоды рябины, и лесная мелочь прыснула из-под ног. Туман принёс знакомый запах с другой стороны шоссе, и Белый пересёк его, углубляясь в Лес параллельно железнодорожному полотну.
Её кормили рябиной сначала жалеючи, потом насильно. Белый почти видел, как девочке протягивают горсть, полную алых ягод. Она мотала головой, просила отпустить, и тогда ей разжимали рот…
Втянув окружающие запахи, Белый вдруг подумал, что совершенно не чувствует запах убийцы. Девочка была тут, это он знал совершенно точно – её шлейф висел в воздухе, будто прокладывал невидимую тропинку, а вот почуять убийцу не удавалось. Он мог быть мужчиной или довольно сильной женщиной, иначе как унести на руках двенадцатилетнего подростка? Девочка к тому же отличалась спортивным телосложением и, судя по всему, занималась верховой ездой. Она обожала молочный шоколад и лошадей, наверняка мечтала о собственном пони и накануне ходила с подружками в пиццерию – от неё ещё пахло тестом и колбасками пеперони. Она вошла в Лес, не зная, что её подкарауливает хищник. И этот хищник сделал всё, чтобы оставаться невидимкой.
Что-то с шорохом осыпалось с веток, мягко стукнуло по затылку. Белый глянул вверх.
Небо наливалось предвечерней чернотой, хотя наручные механические часы показывали полдень: в Лесу время двигалось по-своему, пространство искривлялось и, если уж вошёл в Лес, будь готов, что выйдешь из него совсем в другом месте и времени, даже если пробыл в нём всего-то пару минут.
Ветви рябин гнулись под тяжестью гроздьев. Ягоды алели кровавыми сгустками, время от времени падали в мох и хвою – под ногами стлался ковёр из прошлогодних листьев и свежих ягод. А ещё на рябинах сидели снегири – не рано ли для начала октября? Великое множество снегирей! Алогрудые, точно вымазанные рябинным соком, они уставили на Белого немигающие горошины глаз и выжидали.
Белый выпрямился, медленно опуская руки. Главное в Лесу – сохранять спокойствие, даже если над головой черно от птиц. Их неподвижность была неживой и оттого пугающей. Белый понимал, почему они собрались тут, неподалёку от трупа девочки, в Лесу, полном осенней сырости и предзимнего умирания. Но всё-таки нужно было проверить.
Почти небрежно он потянулся к карману чёрной шерстяной кофты-мантии. Пальцы нащупали оплавленный краешек, потянули.
– Руки за голову!
Негромкий окрик прозвучал в Лесу громовым раскатом. Снегири порхнули – красно-чёрная туча взвилась над рябинами, воронкой втянулась в небо. Белый повалился на землю, заслоняясь от бьющих по лицу крыльев, выронил закопчённое стекло. Сквозь мельтешение птиц видел, как женщина за его спиной втянула голову в поднятый ворот пальто, но удержалась на ногах, не сводя с Белого пистолета.
– Живее! Руки, я сказала!
Её голос перекрывал вихревый гул. Последняя замешкавшаяся птица порхнула с ветвей, просыпав несколько ягод. Не оборачиваясь, Белый поднял ладони:
– У меня есть разрешение.
– Молчать! Ноги на ширину плеч, лютый! У меня серебряные пули! И я не побоюсь всадить их в твою задницу, перевертень!
– Ликан, с вашего позволения, – поправил Белый.
