От озвученной суммы Оксана сжимала зубы и чувствовала обжигающий гнев. Но в воображении возникала снисходительная улыбка матери, и «я-же-говорила» казалось страшнее волынки, безденежья и хронической усталости.
На всякий случай Оксана положила телефон в карман домашней кофты.
В половину седьмого она вышла с Альбиной на прогулку. Сердце колотилось прерывисто и безумно.
Она думала: а если это маньяк?
Думала: может, это жестокий розыгрыш?
Альбина ворочалась и никак не хотела засыпать. Оксана машинально качала коляску, глядя, как две вороны дерутся за кусок чего-то влажно алого.
Когда телефон зазвонил, она уже не думала ни о чём и поднесла его к уху.
– Привет, медвежонок.
Голос оказался высоким и надтреснутым, будто у заядлого курильщика. Оксана не нашлась, что ответить, едва удерживая телефон в потеющей ладони.
– Прости, что долго не звонил. Маша не давала видеться. Но теперь всё будет по-другому. Разрешишь?
Оксана сглотнула вставший в горле комок и спросила:
– Вы кто?
– Папа, – ответили в трубке. – Разве не узнала?
– Где вы достали мой телефон?
– У твоего мужа. Я не поклонник рока, но пенсионеров приглашали бесплатно. Поёт он отвратительно, зато водку пьет профессионально. И болтает без умолку.
– Действительно, – пробормотала Оксана, гадая, где и кому Артур ещё мог выболтать её номер, подробности семейной жизни и прочие личные, а может, и постыдные вещи.
В коляске снова захныкала Альбина.
Оксана качнула коляску, мазнув взглядом по воронью: их карканье было неприятным, режущим слух.
– Не знаю, кто вы и что вам нужно, – сказала Оксана. – Но не звоните мне больше и ничего не присылайте. Иначе я обращусь в полицию. До свидания.
– Нет, подожди, – голос в телефоне прозвучал бескомпромиссно, и она замерла. Словно невидимая рука сжала её запястье, не позволяя убрать телефон от уха и нажать отбой. – У тебя родинка на пояснице, – продолжил незнакомец. – И неправильный прикус. Ты просила маму поставить брекеты, но Маша ответила, что не позволит дочери выглядеть дурой с этими железками во рту и что над тобой будут издеваться одноклассники. Хотя почти все девочки в твоём классе их носили. А на выпускной ты пришла в старом платье, купленном на «Авито». Хотя я выслал пятнадцать тысяч на новый наряд. Маша вернула их почтовым переводом. У твоей дочери светлые волосы, как у тебя, и карие глаза, как у меня, – если бы ты в одиннадцатом классе не порвала фотографию, то увидела бы сходство.
Он замолчал, точно улавливая эхо её сердцебиения. Должно быть, оно разносилось сейчас по всему двору. Казалось, сердце вот-вот проломит грудную клетку и упадёт в песочницу. И если о родинке и Альбине мог рассказать Артур, то кто узнал о брекетах и выпускном? Оксана ревностно оберегала детские травмы и избегала обсуждать их даже с близкими подругами.
– Чего вы хотите? – наконец спросила она.
– Иногда звонить тебе, – прохрипели в трубку. – И однажды увидеть Альбину.
Оксана сглотнула.
Ей хотелось сказать: где же ты был? Где ты был раньше, когда я плакала ночами и ждала тебя? Где был, когда я сбегала из дома в общагу? Где был, когда выскочила замуж за первого встречного раздолбая? Где был, когда таскали Альбину по врачам? Где был двадцать три года и почему появился именно теперь?
И не спросила, ответив вместо этого:
– Ладно.
– Просто ладно? – спросили в трубке.
– Просто ладно.
В трубке засмеялись. По крайней мере, Оксане хотелось верить, что это был смех – отрывистый, сухой, будто воронье карканье.
Нечеловеческий звук.
Она нажала отбой.
Малышка с интересом наблюдала за птицами.
Сейчас, спустя восемь лет, Оксана отчасти привыкла к присутствию отца в своей жизни. Они время от времени созванивались, он присылал деньги и вещи для внучки и крайне противился тому, чтобы Альбину отдавали в детский сад. Оксана отмахнулась, но после череды больничных и сама отказалась от этой затеи.
Теперь же, стоя на крыльце чужого дома, думала, что отец выглядит так же, как в скайпе, и чуть более старым, чем на фото.
Нереально худой, сгорбленный годами. Нос острый, клювом. Волосы чёрные, прорежены у лба, глаза с прищуром.
– Наконец-то свиделись, дочка, – сказал он. – Альбину привезла?
– Спит в машине, – ответила Оксана. – Спасибо, Олег Николаевич.
– Папа, – ответил он. – Называй меня так.
Дом оказался деревянным, но добротным, на два подъезда. Скрипучие ступеньки привели в коридор на четыре квартиры.
Оксана внесла сумку в комнатку – там стояла двуспальная кровать, застеленная стареньким пледом, что вышли из моды ещё в девяностые, но нет-нет да встречались в хрущёвках-«бабушатниках». У оленя в области бока истончился ворс, и Оксана, вспомнив раненого лося, решила, что от пледа избавится во что бы то ни стало. Сумку бросила возле неказистого, потемневшего от времени платяного шкафа. Выглянула в окно – оно выходило на приусадебный участок, где топорщилась зеленью рассада, а над ней двумя параллельными линиями перечёркивали небо бельевые верёвки. Справа, за забором, краснел капот Оксаниной машины – возле неё мелькнула долговязая отцовская фигура.
Оксана поспешно спустилась во двор.
