Осенью Фёдор пошёл в выпускной класс, впереди был последний год обучения в школе, экзамены и прочие заботы. Людмила Алексеевна, как классный руководитель и как подруга Лизы, со всей ответственностью заявила, что Фёдор хоть сейчас готов сдать выпускные экзамены по любому предмету, и обещала сделать всё возможное, чтобы мальчику было не скучно и комфортно в классе. Лиза немного боялась за сына, хотя кроме Людмилы никому в этом не признавалась – боялась, что в школе будут дразнить или что-то такое. Но нет, дети бывают порой мудрее и великодушнее взрослых… И если некоторые из местных кумушек, так любивших посплетничать, порой и позволяли себе поспрашивать Фёдора фальшиво-участливым тоном про самочувствие или стоимость столичного лечения, то дети просто не замечали его изъянов.
Одну такую любительницу Варвара поймала прямо за этим занятием, когда та спрашивала, сколько же отдали денег московским докторам… Незаметно подойдя сзади, Варвара отодвинула Фёдора в сторону и такое устроила сплетнице, выдав как говорится «на-гора» такие эпитеты и подробности из жизни односельчанки, что у той дар речи пропал, и рот открывался только чтоб судорожно ойкнуть. Пообещав выложить еще и дополнительные подробности, Варвара пригрозила сплетнице физической расправой, и с чувством исполненного долга отправилась дальше по своим делам, в магазин и на почту. С того случая расспрашивать Фёдора местная «редакция сарафанного радио» опасалась, а чуть позже и вообще позабыла о нём. Потому что Бобровку потрясло новое страшное происшествие…
Ранним осенним утром крики и беготня раздавались в тихом переулке, чуть позже туда с мигалками проехала милиция и скорая помощь. Возле дома Зинаиды Дороговой быстро собралась толпа односельчан, тихо и испуганно переговаривающихся между собой. Немного позже хмурые люди в форме вынесли на носилках бездыханное тело, накрытое старой застиранной простынёй…
– Убил её, убил топором прямо, ужас какой, – причитала в полголоса Клавдия Степановна, соседка бабушки Веры Гусевой, – Вера услышала крики, пока оделась, прибежала, а та уж всё, дух вон… А он сидит в углу, улыбается, топор тут же валяется… Ох, что делается, родную мать…
Немногим позже из старого дома, мимо покосившегося, почти уваленного на землю забора вывели спелёнатого, как кукла, Андрейку. Он был мертвенно бледен, почти бел лицом, но улыбался безмятежной улыбкой и блуждал глазами по лицам толпившихся возле забора сельчан. Смотрел в лица людей, со страхом и жалостью глазеющих на взъерошенного подростка, совсем еще ребёнка… А он будто искал в толпе чьё-то лицо, чьи-то глаза, и не находил. Вся одежда его, руки и лицо были вымазаны в крови, но сам Андрейка этого будто и не замечал, только и улыбался безумной и от этого страшной улыбкой.
Дом закрыли, окна, прикрытые старыми рассохшимися ставнями, заколотили досками, на двери повис большой навесной замок. А в Бобровке гудели слухи, и поди тут узнай, что из сказанного было правдой…
– Толмачёва Нина говорит, – рассказывала вернувшаяся из магазина Варвара, – Что мать, Зина-то значит, наказала его за что-то, соседка Вера слыхала, как она на сына за что-то ругалась. После всё вроде бы и стихло. Ну что, дело то житейское, поругалась на ребёнка, у кого не бывает. А тем более, что Андрейка у неё с детства странный, иной раз Зина его зовёт, а он сидит и будто не слышит. Ну вот, Вера и говорит, сидела чай себе погрела, да и слышит – стоны будто и вскрики какие-то у соседей, явно что-то происходит, и на помощь зовут, тоненько так. Вера-то пока оделась, ноги еще ведь больные, пока дохромала до дома Дороговой, зашла, а там… до порога всё в крови, и Зина лежит уже еле дышит, вздохнула тяжко, да и отошла! Топор валяется на полу, весь в крови тоже, а в углу Андрейка сидит, руками коленки обхватил… Ох, страшно как… смерть какая страшная Зинаиде досталась, от рук собственного сына! Ведь кто бы подумал? Всё он тихий, смирный, слегка не от мира сего, да и всё! Что уж ему привиделось, что причудилось, что он мать родную вот так… А Нина Толмачёва сама медик, я её и спрашиваю, что же теперь с парнем-то будет? А она – да что будет, ничего… Всю жизнь проведёт в лечебнице, скорее всего, то и будет…
– Да… тоже не позавидуешь такой судьбе, – тихо проговорила Екатерина Александровна, – Сирота, ни отца, ни матери, ни родни… Да еще и будущего никакого, всё… приговор.
А еще через какое-то время, уже под самую зиму, приехал на побывку сын Веры Гусевой, Иван. Да и затеял он у матери кой-какой ремонт да уборку, потому что дом собирались они выставить на продажу – Вере по возрасту и здоровью уже тяжело было жить одной в деревенском доме, где и дрова, и вода сами собой в дом не приходят. Вот и уговорил он мать переехать к нему в город, где совсем недавно получил квартиру, отслужив сверхсрочную.
