Школа занимала, наверное, самое большое в городе каменное здание. Она была детищем и гордостью прошлого градоначальника, ушедшего на покой больше десяти лет назад, но успевшего оставить Ново-Мариинску щедрый дар. Конечно, возводил он её не за свои деньги, но всей душой радел за дело, договаривался со всеми, с кем мог. Строили школу всем миром, не ограничившись тем, что выделило государство, в последние годы занятое ликвидацией повсеместной безграмотности. Помогли золотодобытчики и угольщики, рыбацкие артели и богатые оленеводы, церковь и крошечный местный банк, участвовали и простые горожане.
Ну а новый градоначальник не стал хоронить начинание предшественника, и потому школа была куда лучше, чем стоило ожидать от этакой глуши. Программа начальной школы не ограничивалась счётом, письмом и богословием, имелись отдельные классы для взрослых, и нет-нет – да и поступали туда коренные жители и смески. А многие выпускники прогимназического класса успешно держали вступительные экзамены в высших учебных заведениях Петропавловска или Владивостока.
Здесь скучающий сторож, который по зиме подвизался ещё и истопником, а в свободное время наблюдал за жизнью школы и призывал к порядку шалящих учеников, охотно втянулся в разговор и рассказал Березину, что Верхов с понедельника проводит уроки безо всяких осложнений и вот именно сейчас как раз находится на занятиях. Так что хотя бы одному гостю повезло не заразиться, и за его здоровье не стоило волноваться.
Пользуясь случаем, Сидор расспросил словоохотливого мужичка об учителе, но ничего примечательного не узнал. Верхов Эдуард Олегович показывал себя человеком спокойным и приветливым, работу любил, с учениками тоже неплохо ладил. Болтали о его шашнях то с одной учительницей, то с другой, но поручиться за правдивость таких слухов сторож не мог: болтали всегда и про всех, а свечку он не держал и ничего своими глазами не видал.
Жену Верхова добровольный осведомитель видел всего пару раз и про неё вовсе уж ничего не мог сказать, разве что описал чахоточную наружность и «вот такие глазищи, аж сердце зашлось, как глянула». Зато сына знал и описал очень похожим на отца – тоже тихий, сдержанный, вечно в книжках каких-то, из лучших учеников в школе. Про охотника же Андрея Саранского по кличке Косой не знал вовсе.
Коль уж Верхов оказался вне опасности и не заболел, Сидор решил не мешать урокам и поговорить с ним после, а пока пройтись по городу. Заодно стоило проверить остальных визитёров, которых вспомнила Харина, – они имели возможность отравить окорок ранее, хотя на особый успех этого начинания Березин не рассчитывал.
Дело выходило неожиданно муторным и странным, словно в книжке. До сих пор в окружении Оленева не нашлось ни одного человека, имеющего мотив и возможность совершить убийство подобным образом. У убитого не было вереницы брошенных любовниц, завещания и опасных умных врагов.
По этой причине всё более интересным казалось предположение о том, что убить хотели кого-то из гостей, а хозяин пострадал заодно. Из них меньше всего шансов оказаться мишенью было у Кунлелю, Сидор не мог даже представить ситуацию, в которой на шамана стали бы покушаться подобным образом. А вот учитель и охотник… Соперничество из-за женщины – неплохой мотив для обоих, да и улучить момент, чтобы отравить окорок, каждый из них наверняка мог. И больше подозрений вызывал, конечно, учитель, охотник навряд ли придумал бы такой способ.
А ещё кому-то из них двоих мог желать смерти сторонний человек, но этот вариант казался наименее убедительным, ведь требовалось точно знать, кто будет в гостях у Оленева и когда, и быть абсолютно уверенным, что окорок подадут на стол. Но и эту версию не стоило откидывать, а для начала неплохо было бы узнать, кто вообще знал о предстоящей встрече, потому что пока выходило – немногие.
Жена Верхова? Могла нахвататься всякого от мужа, кое-чему научиться, да и яд больше женское оружие. С ней определённо стоило поговорить.
Если зайти с другой стороны и подумать, кто вообще мог изобрести столь затейливый способ, список выходил невеликим.
Фельдшер производил впечатление человека ленивого и не блистающего особенным умом, но всё же не дурак, знать о ботулизме мог, да и училище он как-то окончил, не вылетел посреди учёбы. Вот только то обстоятельство, что он неприятный и гниловатый человек, не делало его убийцей.
В городе жило несколько травниц, женщин чаще всего малограмотных и вовсе не подозревающих о существовании каких-то там бактерий. Был вечно сонный аптекарь, который больше торговал табаком, чем лекарствами, но при надобности что-то смешивал. Несколько химиков работали при прииске, а больше на заводе.
