Конечно, принять Сидора абы как Ухонцев не мог, поэтому некоторое время потратил на то, чтобы накрыть к чаю. Гость не предлагал помощи, поскольку прекрасно знал, какой ответ на это получит. Хозяин не только не примет, но ещё разворчится и, чего доброго, всерьёз обидится: дескать, считают его совсем беспомощным.
Приступить к разговору удалось только тогда, когда Сидор получил изящную чашку костяного фарфора, из которой исходил потрясающий чайный аромат: это была слабость неприхотливого в остальном Иннокентия Петровича, чай ему доставляли только китайский и лучших сортов. От подобной посуды Березин давно отвык, в последнее время только в гостях её и встречал, поэтому прозрачную чашечку держал со всей возможной осторожностью и уважением. В его заскорузлой потемневшей лапе с грубо подрезанными ногтями великолепный фарфор смотрелся чужеродно, возникало желание немедленно отпустить чашку на волю и боле не осквернять прикосновениями.
– Ну, расскажи старику, с чем пожаловал. Неужто в смерти Оленева что-то нечисто?
– В ней самой, – не стал отрицать Сидор и вкратце рассказал, что уже удалось узнать.
– Что, вправду – ботулизм? – Рассказ произвёл на Ухонцева впечатление. – Удивительное дело! Не тем удивительное, что от него тут прежде люди не помирали, а что вот так использовали. Ладно по маковке камнем тюкнуть или горло порезать, на то здесь мастаки найдутся в изрядном количестве, но вот так…
– Давно помирали? – уцепился Сидор. – Бересклет ищет в бумагах Лаврентьева упоминания. Где-то же убийца должен был отыскать этих несчастных бактерий! Насколько я понял из объяснений Антонины Фёдоровны, это хоть и нередкое явление, но и отловить их не так-то просто, знания нужны.
– Вроде аккурат перед твоим приездом был случай, но, думается мне, что некому было дрянь эту столько лет хранить, чтобы Оленеву подать в урочный час, – заметил Ухонцев рассеянно. – Но запомнить мог тогда. Покойный Лаврентьев, светлая ему память, после очень старательно и наглядно запугивал местное население тем, что нельзя кушать вздутые консервы, и ещё чем-то в том же духе.
Сидор задумчиво кивнул, это и впрямь походило на правду. Может, переусердствовал врач с запугиванием, вот и запомнилось, что бактерии пострашнее любого мышьяка будут? Он, наверное, не говорил, что люди с таким отравлением и выжить могут, статистику не прикреплял.
– Да-а, задачка у тебя, Сидорка! Ума не приложу, кто бы мог Оленева этак вот хитро…
– Я тоже, – признался Березин. – Ни подозреваемых толком, ни даже уверенности, что хотели убить именно Оленева, а не кого-то из его гостей.
– Знать бы прежде беды! – Ухонцев удручённо развёл руками и добавил собеседнику чая. Сидор, который с облегчением избавился от хрупкой чашечки, бровью не повёл, однако брать её снова в руки не спешил. – Я бы тогда хоть глянул, кто к нему в злополучный вечер приходил…
– Двое были: учитель Верхов, он сейчас в порядке и оттого подозрителен, и охотник Саранский по прозвищу Косой, только этот сразу в тундру подался. Поди угадай, от расплаты под благовидным предлогом удрал или помер там где-то под камнем, – не стал скрывать Сидор. На Ухонцева можно положиться, не болтун, да и сведения не секретные, того и гляди – весь город загудит. – Слыхали про них что-то?
– Немногое. Про Саранского знаю, откуда у него прозвище такое, мальчишкой ещё получил. Важенку дикую упустил. Отец ему – стреляй, а он возьми да пальни в воздух, всё стадо спугнул. Старик на него и орал, что косой, а он телёнка при мамке заметил и пожалел обоих, намеренно спугнул, чтобы и отец уже махнул рукой и стрелять не стал. Но охотник он сейчас будто бы меткий и один из самых удачливых в городе. Может, за ту важенку его тундра и полюбила, никогда без добычи не возвращается. Ну и вообще, говорят, хороший человек.
– Говорят, – подтвердил Сидор. – А с Верховым что?
Про Косого он уже выслушал много хорошего, не считая его ворчливой и всем недовольной соседки, но она относилась к тому типу людей, у которых кругом плохи все. И не то чтобы все истории делали Саранского неспособным на убийство или какой другой неблаговидный поступок, но всё же яд, да ещё своеобразный, плохо сочетался с его личностью. А вот учитель…
– Верхов… Живёт такой, это верно, без малого лет десять тут, аккурат после меня и прибыл. То ли из Владивостока, а то ли из Хабаровска, но как будто прижился. Вежливый, раскланивается всегда, – усмехнулся Ухонцев. – Сынишка у него двенадцати лет, Сашка, бойкий и любознательный, врачом стать мечтает. Матушка его здоровьем слаба, а Томский даже и на фельдшера-то с трудом тянет, какое от него лечение! Раньше к Лаврентьеву ходила, мы у него виделись, а сейчас кто-то из баб травками врачует. И, видать, неплохо, раз не преставилась до сих пор. А мальчишка мечтает выучиться и её исцелить.
– Вы неплохо его знаете, – заметил Сидор.
