Бересклет до сих пор и в голову не приходило узнавать о семье фельдшера и отношениях в ней, а сейчас подумалось, что родня градоначальника – совсем необязательно близкая и счастливая. А даже если и не так, потерю главного – и, возможно, единственного – вдохновителя непросто пережить, Антонина знала это не понаслышке. Фёдора Ивановича Бересклета она не только любила как отца, но и восхищалась прекрасным врачом, талантливым хирургом и замечательным человеком. Она очень хотела походить на него как можно больше, и хирургом хотела стать, пока поначалу этого не боялась. Отец и сам в неё верил, не зря же подарил дорогие инструменты!
А потом всё пошло не так…
– Скажите, Артём, почему вы тогда отказались помогать мне на операции?
– Больно охота мальчишку калечить и какую-то… не пойми кого слушать, – проворчал он, нахохлившись и глядя куда-то вниз – не то на свои ладони, не то на трубку капельницы. Но нелестное словечко проглотил, не высказал. – Кто ж знал, что вы его вылечите. По виду и не скажешь, что у вас рука такая твёрдая…
Антонина вспомнила, как эта самая «твёрдая рука» тряслась перед операцией, и не удержалась от улыбки. Может, и хорошо, что Томский её в тот момент не видел.
– Мне трудно работать с живыми пациентами, я же из судебных медиков, – созналась Антонина.
– Вряд ли это надолго, – хмыкнул он.
– А зачем из больницы всё вынесли?
– Не больно-то это кому-то надо без Семён Семёныча, – ершисто возразил фельдшер и набычился.
Извиниться Томский и не подумал, но впечатление о нём заметно улучшилось. Кажется, нелюдимый и диковатый, всё же он был не так уж плох. Не убеждённый гуманист и не врач от Бога, каким был его наставник, но и не безнадёжный мерзавец и жулик. Больше всего он напоминал недоверчивого и колючего мальчишку-беспризорника, которому повезло попасть в достаточно твёрдые, заботливые руки неравнодушного человека. А теперь вот дорогой человек умер, и сказывается это не лучшим образом.
Проверяя предположение, Антонина заговорила о неоконченном благом начинании Лаврентьева – проведении электричества в больницу, а ещё поделилась мечтой раздобыть сюда настоящий водонагреватель, которая сейчас уже не казалась столь несбыточной.
Артём заметно оживился, загорелся даже, в глазах появился блеск, расправились плечи и поднялся подбородок, и это вселяло надежду на лучшее. Фельдшер прекрасно знал, что ещё хотел сделать Лаврентьев, что успел сделать, а что успело за этот год прийти в негодность. Вскоре он раздобыл короткий карандаш и тетрадь, и планы начали систематизироваться на бумаге его на редкость паршивым, словно у курицы, а не хорошего врача, почерком. Но не переучивать же его! Тем более свои каракули Томский разбирал уверенно.
Семья Верхова жила неплохо, а для Ново-Мариинска – и вовсе отлично, они занимали четыре комнаты на третьем этаже над почтой. В этом доме, к постыдной, но неодолимой зависти Бересклет, имелось электрическое освещение, общее отопление в холодные времена года, ватерклозет и водопровод, который нередко ломался и, случалось, замерзал зимой, но чаще всего работал.
Здесь снова, как в доме Оленева, почудилось, что за окнами – не чуждая загадочная тундра, а родной и знакомый Петроград, притом благодарить за это стоило в первую очередь усилия хозяйки, а не городские удобства. Кругом царили чистота, порядок и тот особенный строгий уют, к которому Антонина привыкла у себя дома, так что этот визит доставил ей удовольствие уже хотя бы только возможностью погрузиться в прекрасную атмосферу и полюбоваться чудесной гостиной.
Мебель основательная, без изысков, но аккуратная и в безупречном порядке – низкий диван и несколько кресел, стол и венские стулья вокруг него, буфет и небольшой дамский письменный столик в углу, попиравший ножками огромную шкуру белого медведя, которая удивительным образом выглядела здесь уместной и не портила впечатления: диковинный штрих, придающий убранству изюминку. Круглый стол у подоконника укрывала изящная кружевная скатерть с кистями, нежный серебристый тюль на окнах отделял окружающий мир дрожащей дымкой и помогал обманываться. Его обрамляли зелёные шторы с лёгким ламбрекеном, в тон им – бахромчатые абажуры на люстре и настольной лампе и диванные подушки, шитые серебром. Приглядевшись, Бересклет поняла, что всё это сделано из одной и той же ткани, наверное, руками Веры Верховой.
А ещё здесь было множество растений, большинство из которых – тропические, невесть каким образом благополучно добравшиеся до города, и все без исключения чувствовали себя прекрасно, не беспокоясь о чуждом климате.
