«Да и то, кто знает, — подумала Мэгги, — не идет ли к закату безраздельное господство традиционных видов красоты? Нас все чаще привлекают к себе картины природы, отмеченные скромностью, которая ничуть не привлекала людей, когда род человеческий был юным. Может быть, близко время, если оно еще не наступило, когда только сдержанное величие степи, луга или моря будет вполне гармонировать с душевным настроением людей. Так что в конце концов даже для рядового человека такие места, как Австралия, станут тем, чем для него сейчас являются виноградники и миртовые сады Южной Европы, и он будет равнодушно оставлять в стороне Гейдельберг и Баден на своем пути от альпийских вершин к ровным зеленым пастбищам Нового Южного Уэльса».
Сейчас поля вокруг Дрохеды покрылись столь приглушенными и неяркими красками, что даже самый строгий аскет мог бы со спокойной совестью прогуливаться по ним; открывая душу таким влияниям, он оставался бы в пределах законных для него удовольствий. Сейчас, в наступавшую осеннюю пору, все вокруг казалось вполне созвучным человеку. Не было в этой вянущей зелени ничего мертвенного, отпугивающего, уродливого, не было и ничего банального, вялого, обыденного. Была в Дрохеде какая-то грандиозность и таинственность, носившая, однако, на себе печать отъединения — так же, как человек, слишком долго живший вдали от людей. У нее было собственное лицо, говорившее о многом трагическом и несправедливом прошлом. Одежда земли была здесь первобытна и будто нетронута. Человека здесь хотелось видеть в самых простых и незатейливых одеждах. На этой великолепной земле чувствуешь такое постоянство и такую древность, на какую даже море не может притязать. В самом деле, можно ли о каком-нибудь отдельном море сказать, что оно древнее? Солнце испаряло его, луна месила его, как тесто, оно обновлялось с каждым годом, с каждым днем, даже с каждым часом. Моря сменялись, поля сменялись, люди сменялись, но Дрохеда оставалась Дрохедой. В ней не было гор, чтобы они могли подвергаться обветриванию, ее низины не были настолько плоскими, чтобы на них смогли отлагаться гигантские паводочные наносы. Уже многие десятки лет здесь все пребывало в неизменном состоянии, и мысль о том, что все вокруг и под ногами такое, каким видели его сто лет назад, служило своего рода балластом для сознания, взволнованного натиском неугомонной новизны и ветрами перемен.
Перед Мэгги простиралась длинная безлюдная дорога. Она ничем не прорезалась по бокам от примыкающей к ней травы и прорезала всю эту обширную желтую равнину, как узкий пробор на рыжей голове, постепенно сужаясь и чуть загибаясь к далекому горизонту. Проезжая мимо небольшого островка кустарников, Мэгги остановила лошадь, чтобы посмотреть на чудесное зрелище.
В ярком солнечном свете в куще листвы сидела большая ящерица с чешуйчатым телом, окрашенным в самые разные оттенки зеленого — яшмовый, изумрудный и травянистый — с большой бугристой головой, инкрустированной крупными чешуями и с большим волнистым подвесом под подбородком. Ящерица небрежно лежала на ветке, впившись в тонкий ствол большими изогнутыми когтями и свесив вниз длинный, как плеть, хвост. На глазах у Мэгги она повернула свою украшенную наростами и бородавками голову и спокойно начала объедать листья. Когда Мэгги проехала как раз напротив ящерицы, та повернула голову и окинула женщину надменным взглядом своих маленьких, в золотистых крапинках глаз, и все это с таким видом, словно она просто-напросто коротает время в ожидании чего-то невероятно важного, что должно произойти с ней.
Потом, когда Мэгги отдалилась от зарослей на несколько метров, зеленое тело ящерицы слилось с листвой. Здесь же были еще несколько пресмыкающихся. Некрупные грациозные ящерицы с большими глазами и тонкими зелеными пальцами на лапах; безобидные и довольно беспомощные, они отчаянно барахтались в песке вокруг кустарников, наслаждаясь поднимавшимся снизу теплом. На коре деревьев, присмотревшись, можно было рассмотреть древесных лягушек, изящно расписанных пепельно-серой филигранью по темно-зеленому фону. Тело огромной ящерицы, проползшей между корневищами, было сплошь украшено орнаментом из черных и ярко-красных чешуй с золотистыми пятнами на черном хвосте. Пасть у нее была широкая и сильная.
А потом перед Мэгги возник, казалось, вовсе не австралийский пейзаж, а кусочек английского ландшафта: не слишком высокие деревья, стройные серебристые стволы, глянцевито-зеленая листва. Между деревьями поднимался густой невысокий подлесок. И подлесок, и древесная листва золотисто светлели в лучах сверкавшего над головой солнца.
