— Смотрите, — зашептали соседи, — почем знать, может, что-то от старого змея, того, что в божьем саду дал яблочко этой молодой женщине, которая без платья ходила, — может, что-то от нее живет еще в гадюках и разных там змеях? Посмотрите, какие у нее глаза, ни дать ни взять, какой-то злодейский сорт черной смородины. Хорошо, если она нас не сглазит. А то у нас в деревне уже есть такие, которых сглазили. Может, и нельзя убивать этих гадюк?
Парень в ответ рассмеялся.
— Что ж, может, оно и правильно — осторожничать, когда страх берет, — сказал он, — а может, наоборот, надо смело глядеть им в глаза, и тогда страх сам собой проходит.
— А может, лучше ноги резвые иметь, — сказал кто-то, — тогда тебе ничего не страшно, даже самая страшнючая змея.
Парень махнул рукой.
— Э, беда-то нас там подстерегает, где ее меньше всего ждешь.
Несколько человек уже раскладывали костер и раздували его своим дыханием. Огонь начал разгораться, и в костер подкидывали хворост и высохшие коровьи лепешки. В небо поднимался едкий желтый дым, а парень, который принес змей, стал возиться с ними возле сковородки.
Он тут же убил живую гадюку, а потом всем трем отрезал головы. Остальное нарезал продольными ломтями и бросил на сковородку, где оно начало шипеть и потрескивать на огне. Скоро с поджаренных ломтей стала стекать тонкая струйка прозрачного жира. Помакивая в нее уголок своего носового платка, парень принялся втирать жир в рану стонавшего от боли кузнеца.
Потом пострадавшего перенесли в трехстенную, крытую плохо оструганными досками кузню и уложили на подстилку из папоротника. Вскоре тут появился и врач, живший на окраине деревни. Осмотрев больного, он сказал:
— Положение, конечно, серьезное.
— А правильно мы сделали, что мазали ранку гадючьим жиром? — спросил парень, который все это и придумал.
— Да, это старинное средство, кажется, именно его употребляли в старину ловцы змей, — ответил врач. — О нем, как о безотказном средстве, упоминается у Гофмана, у Мида и, если не ошибаюсь, у аббата Фонтана. Без сомнения, это лучшее, что вы могли сделать в такой обстановке, хотя для меня еще вопрос, не окажутся ли некоторые другие масла столь же действенными.
Кузнец еще несколько дней лежал в постели, мучаясь от высокой температуры и приступов слабости. Но постепенно болезнь стала проходить, опухоль на ноге спала, и все закончилось благополучно.
Все эти воспоминания и мысли вихрем пронеслись в голове Мэгги, когда она, замерев на месте, со страхом ожидала нападения гадюки.
Но спустя несколько мгновений она облегченно вздохнула, услышав высоко в небе над собой веселое хихиканье зимородка-кукабурры. Мэгги даже не успела ни о чем подумать, как маленькая молния метнулась с неба прямо ей под ноги и подхватила с земли гадюку.
Слава Богу. Мэгги даже перекрестилась. Именно — слава Богу. Наверное, это он послал своего маленького коричневого ангела для того, чтобы тот спас жизнь дочери.
Мэгги была так поражена только что происшедшим с ней событием, что еще несколько минут неподвижно стояла на месте и лишь потом тихонько обратила задумчивый взгляд на склон, поросший чабрецом, и вершину холма, где коричневый зимородок-кукабурра расправлялся с маленькой толстой черной гадюкой. Потом, вдруг испытав внезапный приступ отвращения, решительно шагнула вперед и, сев в коляску, хлестнула лошадь вожжами. Она несколько минут гнала лошадь, пока наконец не успокоилась и не опустила вожжи. Через несколько десятков метров коляска вновь замедлила ход, и лошадь неторопливо тащила ее посреди пылающих желтизной пастбищ. Мэгги вдруг подумала, что улыбчивые долины, цветущие поля и полные плодов сады не вызывают такого чувства, потому что согласуются лишь с жизнью более счастливой и более окрыленной надеждами, чем та, которую она вынуждена была вести сейчас. Пастбища, луга и редкие леса вокруг Дрохеды создавали образ торжественный — без суровости, выразительный — без показной яркости, величавый в своей простоте, властный в своем спокойствии. Те же свойства, которые фасаду тюрьмы нередко придают достоинство, которого мы не можем найти в фасаде дворца вдвое большего по размеру. Они сообщали этим местам величие, чуждое прославленным своей живописностью горам и долинам гигантских рек. Смеющиеся пейзажи хороши, когда жизнь нам улыбается, но что, если она не радостна? Люди гораздо больнее страдают от насмешки слишком веселого для их мыслей окружения, чем от гнета чрезмерно унылых окрестностей. Дрохеда обращалась к более тонкому и реже встречающемуся чувству — к эмоциям, усвоенным позже, чем те, которые откликаются на то, что называют очаровательным и прелестным.
