Эти полчаса наблюдений за природой снабдили ее видениями на весь остаток дня. Такие внезапные перепады от душевной пустоты к яркой наполненности нередко свершаются именно так — неслышно и незаметно. Просыпаясь в четыре часа утра, она бы еще сама не поверила, что до наступления полудня ее бесцветный внутренний мир может стать столь насыщенным жизнью, как капля воды под микроскопом. Созерцание угасающей природы вокруг Дрохеды подействовало на ее воображение, как магическая песня, от которой возникает множество образов там, где раньше было немо и пусто.
Уйдя от созерцания, она забыла о времени. Когда внешний мир снова стал для нее ощутим, было уже восемь часов утра. Посмотрев на часы, она решила, что к полуденной службе уже не попадет. Тогда Мэгги решительно развернула коляску и отправилась домой. Очевидно, все-таки придется воспользоваться грузовиком.
Хорошо еще, что Джимси был дома. Проверив отары овец, он вместе с еще одним овчаром вернулся домой, чтобы проверить все для предстоящей стрижки.
Когда Мэгги попросила его свозить ее в Джиленбоун, он охотно согласился. И спустя час, в начале десятого, Мэгги уже была возле церкви в Джилли.
Мэгги даже не предполагала, что такое небольшое путешествие по окрестностям Дрохеды так может изменить ее настроение. Она поняла, что должна хранить свое достоинство и гордо нести выпавший ей в жизни крест. Дарованная ей жизнь была даром с небес, счастливым сочетанием естественных законов. А они повелевали ей жить и утверждать жизнь вокруг себя. Одиночество среди бескрайних полей и пастбищ лучше всякого страха сохраняет достоинство. Только сейчас Мэгги поняла, что у нее не больше шансов погасить собственную жизнь, чем у диких собак динго, летучих мышей и змей, населявших Дрохеду.
Единственный способ выглядеть царицей, когда нет ни царств, ни сердец, которыми можно повелевать, это делать вид, что царства тобой утрачены — и Мэгги решила, что она должна поступать именно так. На овцеводческой ферме она должна держаться так, чтобы видевшие ее начинали думать о дворцах, в которых сама она никогда и не бывала. Может быть, дворцом ей следовало считать тот, более обширный, чем все созданные человеческими руками, — на открытых полях Дрохеды. Она поняла, что так же, как ее огромные владения в летнюю пору, она должна стать живым воплощением парадоксальной формулы: «населенное одиночество». Пусть внешне она останется молчаливой, сдержанной, спокойной, на самом деле ей нужно просто найти занятие, которое вернуло бы ее к жизни.
В свои немолодые годы Мэгги испытывала одно-единственное величайшее желание — быть любимой до безумия. В любви она видела единственный возбудитель, способный прогнать снедающую скуку одиночества. Она всегда жаждала любви. Но ее настоящий возлюбленный всегда был так далеко от нее, что она при коротких встречах с ним наслаждалась тем, что называется страстной любовью.
Иногда Фиона в ее глазах могла прочесть горький упрек, но он был обращен скорее не к людям, а к созданиям ее собственной фантазии и больше всего — к судьбе, чье вмешательство — в этом она была совершенно уверена — повинно в том, что любовь лишь на миг давалась ей в руки и что всякая любовь, которую Мэгги могла завоевать, неизбежно ускользала вместе со струйкой в песочных часах. Чем чаще она думала об этом, тем больше в ней утверждалось сознание жестокости такого миропорядка, постоянно толкавшего ее на опрометчивые поступки и пренебрежение условностями, к решимости урвать год, неделю, даже час любви, где только было можно и пока еще было можно. Именно поэтому она считала самыми счастливыми часами своей жизни то время, которое она провела вместе с Ральфом, когда зачала от него Дэна. Следовавшие за этим периоды уединения еще больше разжигали ее мечты. Даже самые редкие и скупые поцелуи доставались Мэгги дорого, как кусок хлеба в голодный год. А где ей еще можно было найти губы, достойные коснуться ее губ?
Верность ради самой верности не имела в ее глазах той цены, которую придает ей большинство женщин. Но верность сердца, безраздельно захваченного любовью, Мэгги ценила высоко. Ей казалось — пусть будет яркая вспышка, а потом мрак. Это лучше, чем тусклый огонек в фонаре, которого хватит на долгие годы. В мыслях она постоянно бродила вокруг любви, пересчитывала ее башни, заглядывала в ее дворцы и приходила к выводу, постоянно подтверждавшемуся, что любовь — это весьма горькая радость. И все же она жаждала ее, как блуждающий в пустыне жаждет хотя бы глотка солоноватой воды, поэтому и бросилась в объятия Дика, увидев в нем свою последнюю надежду на счастье, но не получилось и с ним. А теперь у нее нет и Дика… но жажда любви осталась, и недолгая совместная жизнь с Диком только обострила ее.
Она часто молилась — не в положенные для того часы, но как искренне верующий, тогда, когда ей этого хотелось. Молитва ее всегда выливалась прямо из сердца и часто звучала так: «О Боже, изгони из моего сердца этот ужасный мрак и одиночество. Пошли мне хотя бы минуту наслаждения любовью, иначе я умру».
