Леонид Иванович обнаружил, что мямлит в ответ что-то про опасности пути, про малярию, про дикие племена «ньям-ньям», замеченных, как ему точно известно, в людоедстве, а так же о прочих, о невыносимых для утонченной жительницы цивилизованной Европы, условиях африканской экспедиции. В ответ Берта поведала, что во время путешествия по Австралии (господи! Да где она только не побывала?) она пересекла пол-материка в фургоне, сплавлялась на плоту по горным рекам Новой Зеландии и даже провела три месяца на полинезийском острове в обществе аборигенов. При этих словах на лице ее мелькнула мечтательная улыбка, и Леонид Иваныч поперхнулся вопросом. В самом деле, не по своей же воле она… может, кораблекрушение?
— Я отлично стреляю, мсье Смолянинов, — продолжала хозяйка яхты, — а год назад пришла второй на Малом Дерби. Поверьте, я не стану вам обузой!
Смолянинов молчал, беспомощно озираясь по сторонам. Садыков… куда, чёрт возьми, делся поручик? Шляется, не пойми где, когда начальника бессовестно охмуряют! Но нет, хрустальный купол укрывает надёжно….
Помощи не будет, в отчаянии подумал Смолянинов. Сейчас он откашляется, и…
— Кхм… простите, мадемуазель Берта. Если вы настаиваете, то, конечно… но, должен заметить, это весьма опрометчиво с вашей…
Прохладная ладонь легла поверх его руки. Леонид Иванович до боли в суставах вцепился в полированное дерево фальшборта — нет, нельзя, нельзя!
— Право же, мсье Леонид — Берта неожиданно заговорила капризно-шаловливым тоном, более подходящим гимназистке. — Это, наконец, нелюбезно — вы могли бы, согласиться хотя бы из чувства благодарности. И как можно огорчать отказом слабую женщину?
Она оторвала ладонь от его руки и зябко повела плечами, кутаясь в лёгкую кремового цвета шаль.
«Откуда она взялась? Соткалась из вечерних сумерек? А ведь и правда, посвежело…»
— Мне что-то зябко. — заявила Берта. — если вы не против, продолжим беседу у меня в каюте? Стюард подаст лёгкий ужин — за ним и обсудим детали подготовки к
«Пропал…» — понял Смолянинов. — «Как есть пропал, и никуда теперь не денусь…»
Ноги сами несли его к ступенькам, вниз, откуда чарующе пахнуло — то ли лавандой, то ли жимолостью. Хрустальный купол, на мгновение дрогнул, пропуская гортанный возглас рулевого — и снова сомкнулся, отрезая всё и вся. Только вода шуршала за бортом, да слегка подрагивали, в такт мягким ударам волн, доски обшивки.
Тишина…
Туман над Темзой. В скольких повестях, романах, путеводителях можно найти эту фразу? Несть им числа. А что ещё скажешь, если над Темзой и правда, туман? Сквозь него то и дело пробиваются гудки буксиров, катеров, пароходиков: то короткие, требовательные, то длинные, заунывные. Вдоль берегов тянутся вереницы огоньков — выныривают из тумана и снова тают в нём, подсвечивая белёсую хмарь тускло-жёлтым. Это Лондон, джентльмены: средоточие мощи, богатства, центр цивилизации, заявившей о себе в залпах броненосцев Королевского флота, свистках паровых машин и гудении прокатных станов сталеплавильных заводов. Правда, издалека, из-за вод Атлантики уже скалит зубы молодой хищник, возомнивший о себе нувориш Нью-Йорк, вчерашняя колония, выкупленная у краснокожих дикарей за горсть голландских гульденов. И разросшаяся потом на виргинском табаке, хлопке с низовий Миссисипи, на калифорнийском золоте, на поте и крови ирландских, польских, шотландских и бог ещё знает каких эмигрантов. Время заокеанских выскочек ещё придёт, но потом, позже. А пока — над Темзой туман.
Как известно, джентльменам полагается обсуждать щекотливые дела непременно в клубе. Но ведь у стен есть уши, даже если стены эти пропитаны истинно британским духом, а покой посетителей оберегают ливрейные лакеи, важные, как министры её Величества. А потому, двое беседовали на чистом воздухе, если можно назвать так смесь тумана, угольного дыма, ароматов креозота, навоза и всепроникающего смрада гниющей литорали, который литераторы почему-то упорно именуют «запахом моря». Под арками Вестминстерского моста несет мутные струи Темза, и огни бакенов на главном судовом ходу с трудом пробиваются сквозь серую пелену.
— Откуда у вас уверенность, профессор, что русские вообще там были? — сварливо осведомился тот, что повыше. — Насколько мне известно, их видели только на площади возле дворца. Возможно, в подземной перестрелке участвовал кто-то другой?
Тот, кого назвали профессором, поморщился. Уэскотт подумал, что без маски, при свете дня его вполне можно принять за пастора: худощавый, лет около сорока, каштановые, слегка вьющиеся волосы с проседью. Не хватает только стоячего, высокого, жестко накрахмаленного воротничка, из тех, что неизменно носят священники.
