К сожалению, на этом неприятности не закончились. Лонергана обвинили в преднамеренном убийстве. Деду пришлось воспользоваться серьезными связями и хорошенько надавить, чтобы обвинение в убийстве сменили на несчастный случай. Тем не менее от Маркуса отвернулись все, кого он считал друзьями и близкими людьми. Остались только мы с дедом и пара-тройка тех, кто не поверил в россказни обозленных недоброжелателей. Мэрия не разрешила Маркусу похоронить дочь на городском кладбище, мотивируя отказ тем, что существует опасность для мирных граждан. Абсурд! Это на кладбище, что ли мирные граждане?! В какой-то степени да, но они настолько мирные, что даже не дышат. И тот факт, что маг лично уничтожил демона, совершенно не помог убедить остальных, что опасности больше нет. А когда мы предложили похоронить тело девушки на своем фамильном кладбище далеко за городом, рядом с могилами моих родителей, Маркус ничего не смог сказать. Он только крепко-крепко обнял деда, пряча слезы и боль за уставшими, потухшими глазами. Несчастный отец сам сделал гроб и выкопал могилу. За все это время он не проронил ни слова.
Он стал изгоем для общества и коллег. Забылись его прежние заслуги и достижения. Все забылось. Осталось только презрение и отвращение к несчастному отцу. Мы предлагали ему остаться жить у нас, но он отказался. Сказал, что не может компрометировать тех, кто испил с ним горькую чашу боли до дна. Не хотел, чтобы из-за него у нас были проблемы. Жаль, что мы не смогли его удержать.
Тогда мне было тринадцать, но я помню эту историю, как сейчас. На протяжении десяти лет от Маркуса не было вестей, но могила его дочери всегда была ухожена и засажена цветами. А когда умер дед, среди немногочисленных друзей, пришедших проститься с Виктором, был Маркус. Лишь на мгновение наши глаза тогда встретились. Мне не нужно было слышать слов, чтобы понять его печаль и соболезнования от утраты близкого друга. Я все прочитала в его взгляде и была невероятно благодарна за его, пусть мимолетную, но такую необходимую поддержку.
От этих воспоминаний защемило сердце и захотелось заплакать. Держись, Катерина, держись, — мысленно успокаивала я себя. — Не давая себе раскиснуть. Нельзя.
— Заходи. Располагайся, — широким жестом пригласил он меня в дом, открывая большим ключом дверь. — Ты устраивайся, а я сейчас на стол накрою.
Правда сам Маркус заходить повременил и, достав спички начал зажигать газовые фонари, укрепленные в невысоких столбах вокруг дома. Словно огненные лепестки раскрывалось пламя под стеклянными плафонами, ярко озаряя пространство далеко вокруг сторожки и рисуя на снегу причудливые тени.
— Чего стоишь? — подтолкнул он меня в спину, вернувшись к двери. — Не загораживай проход.
Дом старого друга состоял из нескольких комнат. Прихожая, налево кухня с маленькой печкой, направо ванная комната, а прямо гостиная, она же спальня и личный кабинет. На полу плетеный палас, вдоль стен шкафы и полки для книг, посуды и предметов домашнего обихода, несколько стульев и раскладной диван в углу. Два окна были наглухо закрыты крепкими ставнями.
Маркус снял шапку и дубленку, небрежно кинув их на вешалку в прихожей, сапоги, облепленные снегом, поставил там же. Он остался в темных черных штанах, вязанном полосатом свитере с высокой горловиной и шерстяных носках с грубыми заплатами на пятках. Только в свете ламп я увидела, что его некогда черные волосы обильно покрыты сединой, а возле глаз залегли глубокие морщинки.
Я тоже сняла верхнюю одежду и нерешительно прошла в комнату. Небрежно разбросанные вещи, немытая посуда с остатками вчерашней еды, пыль и паутина по углам свидетельствовали о холостяцком образе жизни.
— Ты чай будешь? — послышался приглушенный голос из кухни.
Там что-то грюкало, стучало, слышался звон посуды и шум воды.
— Буду!
Я присела на край стула и чинно сложила руки на коленях, хотя хотелось орать во весь голос от радости и кружиться по комнате. Такого подарка от судьбы я не ожидала. Маркус для меня очень близкий человек. Я всегда относилась к нему, как к родному дяде и вот мы нежданно-негаданно встретились.
— Я не ждал гостей, — бурчал из кухни Маркус, стуча посудой, — поэтому к чаю есть только печенье.
Голос был виноватым, будто бы я его обвиняла.
— Несите все, я сегодня осталась без ужина!
Вскипел чайник и, вскоре гремя чашками и блюдцами, Маркус занес в зал большой поднос. Гулко водрузил его на стол, смел в горку грязную посуду и унес ее на кухню.
Я разлила дымящийся паром ароматный чай по кружкам и теперь с интересом рассматривала печенье, сиротливо притаившееся в глубокой розетке. Оно было серого цвета с подозрительными черными вкраплениями.
Маркус подпер щеку и с умилением наблюдал, как я подношу печенюшку ко рту. Только я укусила, послышался хруст и противный звук крошения.
— Печенье юбилейное! Вчера исполнилось пятьдесят лет. Поздравляем! — С нескрываемым весельем сказал он, наблюдая, как я с испуганными, округлившимися глазами, наклонив голову, набок пытаюсь прожевать откушенный кусочек.
