Механизм жизни полностью

— Я навел о вас справки. Кроме прочего, выяснилось, что вы учились у двоих людей: Франца Месмера и Адольфа фон Книгге. И в итоге сделали выбор в пользу первого, порвав со вторым. Месмер, скажу по чести, мне безразличен. Но фон Книгге виновен в разгроме ордена иллюминатов, а идеи Вейсгаупта, возглавлявшего орден, мне близки. Если бы не предательство этого иуды, политическая карта Европы сегодня выглядела бы иначе. Мы никогда не встречались, но я считаю фон Книгге своим врагом. А он, как сообщили мне, считает врагом — вас. Враг моего врага…

…фон Книгге почувствовал, что задыхается. Палач вздернул его на виселицу, и петля сдавила горло. Вот-вот сломается шея… Подтверждая приговор, где‑то далеко — в прошлом? в будущем?! — ударили хриплые куранты. Собрав волю в кулак, он оборвал сеанс ясновиденья, возвращаясь душой в Преображенский собор. Свечи, мрак по углам, укоризна на ликах святых, чьи‑то пальцы на горле — ледяные, чугунные…

Мертвец, сев во гробе, душил его.

Верный Ури не вмешивался. Великан доверял патрону: если того душат, значит, так надо. Когда‑то, защищая Эминента от воображаемой опасности, он вторгся в обряд и поплатился за это неделей каталепсии. С тех пор Ури получил строгий приказ: ждать, пока ему не велят действовать.

Сейчас приказ мог стоить барону жизни.

Любой другой труп, восстань он на фон Книгге, уже корчился бы в домовине. Поговаривали, что лорд Байрон, создавая в пьесе «Манфред» образ гордого и могущественного чернокнижника, начисто переписал третий акт после случайного знакомства с Эминентом в Венеции. В частности, финал украсился монологом:

О нет, не былая мощь Гагарина, не тайное его искусство послужили причиной тому, что барон ничего не мог поделать с князем. Сила духа Эминента, направленная на покойника, не встречала сопротивления. Она проваливалась в ватное безразличие мертвеца — казалось, в теле не осталось ничего, что прежде оживляло его. Такое не происходит даже с полуразложившимися от времени трупами. Лишь смутный отголосок памяти — …если бы не предательство этого иуды… — толкнул Гагарина к нападению. Но он скорее напоминал один из автоматов Гамулецкого, чем умершего человека, восставшего против своего мучителя.

Ненависть угасла, не успев разгореться. Но пальцев князь не разжимал. Заговоренное от стали, огня и яда тело намеревалось довести дело до конца — механически, закоченев в последнем усилии.

— Ури!

Крика не получилось. Слабый хрип, и все. Левой рукой вцепившись в запястье князя, правой Эминент замахал великану, надеясь, что Ури поймет его правильно. Давно фон Книгге не испытывал такого унижения. Грубая сила против силы — тут Ури не было равных. Но просить могучего швейцарца отодрать от патрона бессмысленный труп…

Проклятье!

— Мы колеблемся. Мы нуждаемся в указаниях…

Язычки свечей наливались аспидной чернотой. Мутилось сознание. Ирония судьбы! — умереть в соборе, над вскрытым гробом, чтобы тебя нашел на полу сонный причетник…

— Возможно, нас после станут бранить. Но мы согласны…

Воздух! Живительный воздух хлынул в легкие. Кашляя, чувствуя, как по щекам текут слезы, Эминент растирал горло. Он не верил, что свободен. Рядом с ним Ури бережно, как дитя малое, укладывал покойного князя в гроб. Расправлял скорченные члены; проведя ладонью по глазам, закрыл веки…

— Ты спас меня, Ури.

— Нам удивительно это слышать. Нам очень хочется уйти отсюда в гостиницу. Мы хотим есть, хотим пить…

— Хорошо. Верни крышку на место.

У выхода из собора, прежде чем велеть засовам открыться, барон обернулся — и долго смотрел на тихий гроб, похожий на табакерку исполина.

— Вы тот, кого я искал, — еле слышно сказал Эминент.

И почудился ответ:

«Вы тот, кого я не желаю видеть…»

…Кровавое коло — багряный круг — исполинское пятно…