- Ни Кямилову, ни кому другому законов нарушать не дано, - перебил Мехман Джабирова, - а насчет конфликтов, так двух, только двух конфликтов должны мы с вами бояться, товарищ Джабиров, - с советским законом и с собственной совестью!.. Саламатов должен быть освобожден немедленно!
Они подошли к калитке, ведшей во двор, где высилось небольшое одноэтажное строение с узкими окнами, заделанными металлическими решетками.
- Вот наш дом предварительного заключения, заметил Джабиров.
- Что, ремонтировать собираетесь? - спросил Мехман, заметив у стены груду кирпича и бочку с цементным раствором.
- Пробоину в стене заделываю, - ответил Джабиров, указывая на белевшее на стене пятно.
- Пробоину? - удивился Мехман.
- Да. Сидит здесь у нас один кулацкий сынок. Зверь, а не человек, и по обличью зверь, весь шерстью, как мохом, оброс. Много с ним пришлось повозиться, пока мы его поймала Следствие по его делу до вашего приезда было закончено, суда ждет. Знает, что его песенка спета, и вот, разобрал стену, пытался бежать. Не убежит! Стену я собственноручно заделал, вспомнил нашу старую семейную профессию. Отец у меня ведь каменщиком был. И я до двадцатого года у него в подручных ходил, пока на работу в милицию не перешел.
- Вы так давно работаете - в органах?
- Да, с двадцатого, с рядового милиционера начинал. Всяких врагов успел наглядеться, но такого, как этот Аскерханов... Впрочем, вы его сейчас сами увидите, товарищ прокурор.
Они поднялись по ступенькам, вышли в узенький коридор, и надзиратель открыл перед ними дверь в общую камеру.
С нар вскочил юркий подросток и тут же спрятался за спину какого-то человека в синем галифе и сером кургузом пиджачке, с глубоко посаженными бегающими глазками и хрящеватым носом, под которым топорщились черные усики. Стоявший в углу седобородый старик не сдвинулся с места и только низко опустил голову, молчаливо приветствуя вошедших.
- Это наш районный прокурор, - счел необходимым пояснить арестованным Джабиров.
- Товарищ прокурор, - слезливо загнусавил человек в галифе. - За что меня сюда...
- Повремените, гражданин, - сухо перебил его Мехман. - Я еще с вами буду иметь не одну беседу...
Это был снабженец, систематически расхищавший учительские пайки. Разобравшись, по поручению секретаря райкома Вахидова, в этом деле, Мехман счел необходимым в ходе следствия взять этого субъекта под стражу.
Отстранив его жестом в сторону, Мехман подошел к седобородому старику и протянул ему руку:
- Здравствуйте, товарищ Саламатов! И с вами у меня еще предстоит разговор, но не здесь, а у вас на месте, в колхозе. Думаю, что вы и в будущем спуску расхитителям колхозного добра не дадите.
- Не дам, товарищ прокурор. Черное белым не назову. Даже вот это, - он обвел рукой камеру, - меня не заставит...
- Ну, с этим покончено, - сказал Мехман. - Вы свободны. Можете собираться домой.
- Уже, сейчас? - спросил старик, не трогаясь с места, и из глаз его, суровых и спокойных, выкатились вдруг крупные слезы и побежали по морщинистым щекам вниз, к бороде.
Мехман перевел взгляд на Джабирова, а тот обратился к старику:
- Собирай свой узелок и иди. Доброго тебе пути. Агалар, - крикнул он своему помощнику, стоявшему с надзирателем в коридоре у дверей камеры. Сейчас товарищ Саламатов выйдет вместе с тобой. Дашь ему расписаться на постановлении об освобождении.
Мехман дружески кивнул старику, и они с Джабировым вышли. Надзиратель, повинуясь жесту Джабирова, открыл перед ними дверь следующей камеры.
- Здравствуйте, - произнес входя, Мехман.
В ответ послышалось: "Ну?". Человек, странно заросший волосами, - они торчали у него из ушей, подле глаз, оставляя открытыми только нос и узкую полоску лба, - лениво, нехотя приподнялся с нары и тут же опустился обратно.,
- Аскерханов, - кратко представил его Джабиров.
- Ты хорошо запомнил мое имя, сын каменщика, ощерился в язвительной усмешке волосатый. - А стены класть тебе больше к лицу, начальник. Потрудился... Пришел посмотреть, не разбираю ли я снова стену! Успокойся, второй раз не побегу. Надоело! Из презрения и ненависти ко всем вам не убегу... Я свое сделал. Будете помнить Аскерханова...
- За что сидите, на что жалуетесь? - кратко спросил Мехман.
- А ты кто?
- Прокурор.
- Я тебе заявлений и жалоб не писал. Я свое дело сделал, а ты делай свое...
- Какое же "дело" сделали вы, Аскерханов?
Волосатый снова скривил свое лицо в злобной усмешке:
- Любопытствуешь? Ну что же, послушай, прокурор! Это было осенью прошлого года, черной осенней ночью... Я превратил ее в день - так ярко горели десять тысяч снопов... Я стоял вон там, на тропинке у Черной скалы, он махнул рукой куда-то в сторону, и глаза его засверкали, как угли, - и смотрел, как горит хлеб, как съедают его красные и зеленые языки огня. И я радовался, веселился и кричал во тьму: "Смотри, мой отец, какой курбан, какую жертву принес тебе сын! Спи спокойно на небе!" А сам в ту же ночь впервые спокойно заснул здесь на земле...
