С Саней Шебаршиным, хозяином этого коттеджа, мы оба родом из маленького уральского города Волчанска. Дома наши стояли на одной улице, учились мы в одной школе и в одном классе. Во дворе у Шебаршиных рос огромный раскидистый дуб, под которым постоянно сидел Санькин прадед Тимофей Иванович, по праву считавшийся хранителем семейных преданий о первых поселенцах Волчи – так прежде назывался поселок Лесная Волчанка, позже выросший в город Волчанск. Память у Тимофея Ивановича, несмотря на возраст, была великолепная, рассказывал он – заслушаешься. Как сейчас слышу его голос:
«….так шли они и шли за золотом, а стали ночлегом в верховьях Малой Волчанки. Костер запалили, Прохор, прадед мой, стал ветки подкидывать, кинул – тут и вспыхнуло. Смотрит – не сук это, а бурого угля кусок. Утром поднялись дальше идти, брели-кружили и опять вернулись к этому месту. Долго ходили и все назад их приводили тропинки. Решили они тогда, что пути дальше нет, так тут и судьба им осесть в Волче. Осев, брали в жены девушек манси, но Прохор, первый из волчанских Шебаршиных, привез красавицу жену из Башкирии, и родила она ему десять сыновей…..»
Потомков этих десятерых давно разметало по России или того дальше, но оставшиеся в Волче почитали своим долгом хранить и передавать из поколения в поколение семейные предания. Тимофею Ивановичу, как он утверждал, было не менее ста лет, но из-за его неслыханной для такого возраста памяти даже местные историки, не найдя нужной информации в архивах, частенько прибегали к нему проконсультироваться.
Наша семья, в отличие от Шебаршиных, была не из местных старожилов. Деда моего, горного инженера по профессии, отозвали с фронта и прислали в Лесную Волчанку в сорок втором, когда разморозили Волчанское угольное месторождение. В военные годы здесь работало много немцев, переселенных с Поволжья. После перестройки, когда им разрешили уехать в Германию, они оставили свои дома, и ныне те стоят пустые, никому не нужные, угрюмо глядя на Волчанск заколоченными окнами.
В одном из таких домов мы в голодные девяностые прятали украденные с трамвайной линии провода и металл. Крали тогда все, потому что нужно было выжить – зарплату никому не платили, а за ворованное приезжавший из Карпинска барыга выкладывал наличные. Ходили «на дело» по ночам, объединялись по нескольку семей. Милиции не боялись, боялись пацанов из ПТУ – те шли за проводом целой ватагой и не любили конкурентов. Поэтому мы обычно собирались большой группой – я с отцом и старшим братом, Санька с родителями, Ивановы отец и сын и наша с Санькой одноклассница Лялька Вахрушева. У Вахрушевых в семье взрослых мужчин не было – отец в девяносто первом спился и замерз, у матери на руках еще трое малых, не бросишь же их ночью, чтобы карабкаться за проводом.
Помню, как Лялька бежала рядом со мной, в старых отцовских брюках, и больших дырявых ботинках, набитых газетой – чтобы не сваливались.
Санька постоянно норовил влезть между нами, и из-за этого я один раз, споткнувшись о корягу, здорово расшиб себе колено и локоть. Лялька тогда, нарвав лопухов, обернула мои кровоточащие раны и обвязала их сверху двумя лоскутами, оторванными от ее старой юбки.
Позже, уже в одиннадцатом классе, она уверяла меня, что именно тогда в меня и влюбилась, хотя мне не особо в это верилось – думаю, это было сказано для красного словца. Признание ее совершилось в тот день, когда мы с одноклассниками ездили на Большое озеро – школа заказала для нас автобус. Бродили по лесу, фотографировались и фотографировали пейзажи. Встав за деревом и выбрав место, где солнце сквозь ветви не попадало на объектив, я только собирался щелкнуть затвором, как кто-то тронул меня за локоть.
– Леша, послушай!
– Ну? – я с досадой повернул голову, и взгляд мой, брошенный на Ляльку, помешавшую мне запечатлеть сидевшую на ветке белочку, вряд ли был очень приветливым.
Белочка ускакала, а Лялька надула губки.
– Почему ты так со мной, Лешенька, неужели я тебе не нравлюсь?
Вопрос сложный – с тех пор, как мы вместе воровали провод, Лялька вымахала в стройную девицу с огромными черными глазищами. Внешностью она немного походила на цыганку и безо всякого стеснения постоянно со мной заигрывала. Настолько постоянно, что я к этому привык, как к детской игре, и не придавал никакого значения. Естественно, она мне нравилась, но и только. Совращать я ее не собирался, жениться – тем более, поэтому честно ответил:
– Почему, нравишься. Но не настолько, чтобы я решил осложнить себе жизнь.
– Я знаю, – торопливо заговорила она, – у тебя способности к математике, ты побеждал в олимпиадах, тебе нужно ехать учиться, но я ведь ничего не осложню. Хочешь, – в ее взгляде мелькнуло отчаяние, – я буду с тобой? Прямо сейчас? И ничего мне от тебя не нужно, я люблю тебя еще с тех пор, как мы бегали за проводом. Помнишь, как ты расшибся, и я тебя перевязала?
Я оторвал ее пальцы от своей руки и сказал, как можно мягче:
– Нет, Лялька, это не для меня. Я не хочу портить жизнь – ни себе, ни тебе. Разве кроме меня нет хороших парней?
