— Конечно! — воскликнул Тургенев, — в сущности, идиотски глупо, но это-то и хорошо. Это мы здесь на кладбище списали, — объяснил он Передонову. — И вообще тут у вас много есть забавных вывесок в городе.
Писатели засмеялись…]]
Второе княгинино письмо Передонов берег усерднее, чем первое: носил его всегда при себе, в бумажнике, но всем показывал, и принимал при этом таинственный вид. Он зорко смотрел, не хочет ли кто-нибудь отнять это письмо, не давал его никому в руки, и после каждого показывания прятал в бумажник, бумажник засовывал в сюртук, в боковой карман, сюртук застегивал, и строго, значительно смотрел на собеседников.
— Что ты с ним так носишься? — иногда со смехом спрашивал Рутилов.
— На всякий случай, — угрюмо объяснял Передонов, — кто вас знает!
— Чистая Сибирь у тебя это дело, — говорил Рутилов, хохотал и хлопал Передонова.
Но Передонов сохранял невозмутимую важность. Вообще, он в последнее время заважничал больше обыкновенного. Он часто хвастал:
— Вот я буду инспектором. Вы тут киснуть будете, а у меня под началом два уезда будут. Ого-го!
Он совсем уверился, что в самом скором времени получит инспекторское место. Учителю Фаластову он не раз говорил:
— Я, брат, и тебя вытащу.
Передонов стал часто ходить в церковь. Он становился на видное место, и то крестился чаще, чем следовало, то вдруг столбенел и тупо смотрел перед собою. Какие-то соглядатаи, казалось ему, прятались за столпами, выглядывали оттуда, старались рассмешить его. Но он не поддавался.
Смех, — тихий смешок, хихиканье да шептанье девиц Рутиловых, звучали в ушах у Передонова, разрастаясь порою до пределов необычайных, — точно прямо в уши ему смеялись лукавые девы, чтобы рассмешить — и погубить его. Но Передонов не поддавался.
Порою меж клубами ладанного дыма являлась недот
Церковная служба, — не в словах и обрядах, а в самом внутреннем движении своем, столь близкая такому множеству людей, — Передонову была непонятна. Поэтому страшила. Каждения ужасали его, как неведомые чары.
Чего размахался! — думал он.
Одеяния священнослужителей казались ему грубыми, досадно-пестрыми тряпками, — и когда он глядел на облаченного священника, он злобился, и хотелось бы ему изорвать ризы, изломать сосуды. Церковные обряды и таинства представлялись ему злым колдовством, направленным на порабощение простого народа.
Просвирку в вино накрошил, — думал он сердито про священника, — вино дешевенькое, народ морочат, чтобы им побольше денег за требы носили. Таинство вечного претворения бессильного вещества в расторгающую узы смерти силу было перед ним навек занавешено. Ходячий труп! Нелепое совмещение неверия в живого Бога и Христа Его с верою в колдовство!
Стали выходить из церкви. Сельский учитель Мачигин, простоватый молодой человек, подстал к девицам, улыбался и бойко беседовал. Передонов подумал, что неприлично ему при будущем инспекторе так вольно держаться. На Мачигине была соломенная шляпа. Но Передонов вспомнил, что как-то летом, за городом, он видел его в форменной фуражке с кокардой. Передонов решил пожаловаться. Кстати, инспектор Богданов был тут же. Передонов подошел к нему, и сказал:
— А ваш-то Мачигин шапку с кокардой носит. Забарничал.
Богданов испугался, задрожал, затряс своею серенькою еретицею.
— Не имеет права, никакого права не имеет! — озабоченно говорил он, мигая красными глазками.
— Не имеет права, а носит, — жаловался Передонов. — Их подтянуть надо, я вам давно говорил. А то всякий мужик сиволапый кокарду носить будет, так это что же будет.
Богданов, уже и раньше напуганный Передоновым, пуще перетревожился.
— Как же это он смеет, а? — плачевно говорил он. — Я его сейчас же позову, сейчас же, и строжайше запрещу.
Он распрощался с Передоновым, и торопливо затрусил к своему дому. Володин шел рядом с Передоновым, и укоризненно-блеющим голосом говорил:
— Носит кокарду! Скажите, помилуйте! Разве он чины получает? Как же это можно?
— Тебе тоже нельзя носить кокарду, — сказал Передонов.
— Нельзя, и не надо, — возразил Володин. — А только я тоже иногда надеваю кокарду, — но ведь только я знаю, где можно, и когда. Пойду себе за город, да там и надену. И мне удовольствие, и никто не запретит. А мужичок встретится, все-таки почтения больше.
— Тебе, Павлушка, кокарда не к рылу, — сказал Передонов. И ты от меня отстань: ты меня запылил своими копытами.
Володин обиженно примолк, но шел рядом. Передонов сказал озабоченно:
— Вот еще на Рутиловых девок надо бы донести. Они в церковь только болтать да смеяться ходят. Намажутся, нарядятся, да и пойдут. А сами ладан крадут, да из него духи делают, — от них всегда вонько пахнет.
— Скажите, помилуйте! — качая головой и тараща тупые глаза, говорил Володин.
