Передонов скомкал папиросу, бросил ее на землю и, уже опасаясь, не наговорил ли он чего-нибудь лишнего, поспешно пошел дальше. Городовой посмотрел за ним с недоумением, наконец решил, что у барина «залито на вчерашние дрожжи», и, успокоенный этим, снова принялся за мирное лущение семечек.
Вскоре Передонов встретил Виткевича в обществе двух приехавших сюда на днях из большого города писателей, Степанова и Скворцова, с которыми вчера познакомился.
Степанов (печатался под именем — Сергей Тургенев) писал стихи — в духе упадка для славы и марксистские для печати. Писал он и рассказы, тоже двоякого содержания: одни для славы — и никто нигде их не печатал; они лежали в столе у писателя, сохраняясь для потомства; другие помещались в журналах и газетах довольно охотно, но случалось время от времени, что сочинителя уличали в слишком близком сходстве их с давно забытыми произведениями неведомых миру покойных писателей. Тогда Степанов менял псевдоним. Литературное имя Сергея Тургенева было еще пока не запятнано. Еще никто не успел открыть источников его новых вдохновений, хотя уже многие прилежные книголюбцы в захолустьях производили усердные изыскания в своем и чужом книжном хламе, чуя новую добычу.
Рассказчик Скворцов (подписывался Шариком) считал себя самым новым человеком в России и очень любопытствовал знать, что будет после символизма, упадничества и т. п.
Он считал себя, кроме того, нитчеянцем. Впрочем, он еще не читал Нитче в подлиннике, — по незнанию немецкого языка, — о переводах же слышал, что они плохи, и потому их тоже не читал. Но рассказы он писал в смешанном стиле Решетникова и романтизма тридцатых годов, причем герои этих рассказов всегда имели несомненное сходство с самим Шариком.
В наружности их было нечто родственное, хотя и не казались они по первому взгляду похожими. Шарик был детина длинный, тощий, рыжий, с косматыми волосами; называл он себя обыкновенно парнем. Тургенев был короткого роста, румяный, бритый, немножко плешивый; он носил пенснэ в оправе из варшавского золота, и щурил глаза; в движениях был суетлив и ласков. Про себя говорил: я — поэт, — и блаженно щурился при этом. Шарик очков не носил; повадки имел преувеличенно-грубые. Одеты они были неплохо, но неряшливо; Шарик был в светлой блузе, Тургенев в сером летнем костюме. У Тургенева в руках была тросточка, у Шарика дубина в два аршина. Тургенев говорил томно, Шарик рубил.
Шарик и Тургенев завидовали друг другу, так как считали себя кандидатами в российские знаменитости. Но они притворялись большими друзьями, руководимые одним и тем же коварным расчетом: каждый из них старался споить другого, и тем погубить его талант.
Недавно Шарик даже втравил Тургенева в поединок с аптекарем. Перед поединком и на поединке все были зело пьяны. Стрелялись через платок, но повернувшись друг к другу спинами, в расчете, что пули облетят вокруг земного шара, и попадут, куда надо.
Пьянствуя и изыскивая всё новые способы к более удобному осуществлению своих коварных замыслов, приехали они в наш город. Тут уже каждый из них считал себя близким к цели. Поэтому они чувствовали себя благодушно, дали себе маленький роздых, и хотя напивались ежедень, но не до излиха.
Свел писателей с Передоновым Виткевич. Он, как передовой гимназист, конечно, счел своею обязанностью познакомиться с писателями, и для них писал даже реферат: Влияние Словацкого на Байрона.
Еще раньше чем писатели познакомились с Передоновым, они внезапно зажглись к нему великим любопытством. По рассказам Виткевича и других, он показался им человеком новым; что-то могуче-злое зачуяли они в нем, и каждый из них сразу наметил его себе в герои следующего своего гениального романа.
— Вот этот парнишка вас шибко хвалит, — сказал Шарик Передонову.
— Он от вас приходит в пафос, — ласково сказал Тургенев.
— Он понимает, — угрюмо сказал Передонов, — все здесь болваны, а он малый ничего себе.
— А мы гуляли, — сказал Шарик.
— Теперь не время гулять, — угрюмо отвечал Передонов, — пойдемте ко мне водку пить, да заодно пообедаем.
Писатели охотно согласились.
— А мы с господами литераторами на интересную тему говорили, — сказал Виткевич, — о лежачих.
— Да, говорят: лежачего не бить, — что за ерунда! — воскликнул Шарик. — Кого же и лупить, как не лежачего! Стоячий-то еще и не дастся; а лежачему то ли дело, — в зубы ему, в рыло ему, прохвосту!
Он любовно посмотрел на Тургенева, прямо в его обрюзглое от продолжительного пьянства лицо.
— Горяченьких ему, мерзавцу! — согласился и Тургенев, лаская друга взором, и поглаживая его рукою по спине, худой и хрупкой, — так казалось Тургеневу, что уж совсем плох Шарик: от всяких излишеств нажил себе спинную сухотку.
— Согласны? падающего надо толкануть? — спросил Шарик у Передонова, с ласкою в неверном голосе.
— Да, — ответил Передонов, — а мальчишек и девчонок пороть, да почаще.
— Зачем? — с болезненной гримасой спросил Тургенев.
— Чтоб не смеялись, а то и во сне смеются, — угрюмо ответил Передонов.
