Николай Михайлович Гудаевский был человек невысокий, плотный, черноволосый, плешивый, с длинною бородою. Движения его всегда были стремительны и неожиданны; он словно не ходил, а носился, коротенький, как воробей, и никогда нельзя было узнать по его лицу и положению, что он сделает в следующую минуту. Среди делового разговора он внезапно выкинет коленце, которое не столько насмешит, сколько приведет в недоумение своею беспричинностью. Дома или в гостях он сидит, сидит и вдруг вскочит и без всякой видимой надобности быстро зашагает по горнице, крикнет, стукнет. На улице идет, идет и вдруг остановится, присядет или сделает выпад, или другое гимнастическое упражнение, и потом идет дальше. На совершаемых или свидетельствуемых у него актах Гудаевский любил делать смешные пометки, например, вместо того, чтобы написать об Иване Иваныче Иванове, живущем на Московской площади, в доме Ермиловой, он писал об Иване Иваныче Иванове, что живет на базарной площади, в том квартале, где нельзя дышать от зловония, и т. д., упоминал даже иногда о числе кур и гусей у этого человека, подпись которого он свидетельствует.
Юлия Гудаевская, страстная, жестоко-сентиментальная, длинная, тонкая, сухая, странно – при несходстве фигур – походила на мужа ухватками: такие же порывистые движения, такая же совершенная несоразмерность с движениями других. Одевалась она пестро и молодо, и при быстрых движениях своих постоянно развевалась во все стороны длинными разноцветными лентами, которыми любила украшать в изобилии и свой наряд, и свою прическу.
Антоша, тоненький, юркий мальчик, вежливо шаркнул. Передонова усадили в гостиной, и он немедленно начал жаловаться на Антошу: ленив, невнимателен, в классе не слушает, разговаривает и смеется, на переменах шалит. Антоша удивился, – он не знал, что окажется таким плохим, – и принялся горячо оправдываться. Родители оба взволновались.
– Позвольте, – кричал отец, – скажите мне, в чем же именно состоят его шалости?
– Ника, не защищай его, – кричала мать, – он не должен шалить.
– Да что он нашалил? – допрашивал отец, бегая, словно катаясь, на коротеньких ножках.
– Вообще шалит, возится, дерется, – угрюмо говорил Передонов, – постоянно шалит.
– Я не дерусь, – жалобно восклицал Антоша, – у кого хотите спросите, я ни с кем никогда не дрался.
– Никому проходу не дает, – сказал Передонов.
– Хорошо-с, я сам пойду в гимназию, я узнаю от инспектора, – решительно сказал Гудаевский.
– Ника, Ника, отчего ты не веришь! – кричала Юлия, – ты хочешь, чтобы Антоша негодяем вышел? Его высечь надо.
– Вздор! вздор! – кричал отец.
– Высеку, непременно высеку! – закричала мать, схватила сына за плечо и потащила его в кухню. – Антоша, – кричала она, – пойдем, миленький, я тебя высеку.
– Не дам! – закричал отец, вырывая сына.
Мать не уступала, Антоша отчаянно кричал, родители толкались.
– Помогите мне, Ардальон Борисыч, – закричала Юлия, – подержите этого изверга, пока я разделаюсь с Антошей.
Передонов пошел на помощь. Но Гудаевский вырвал сына, сильно оттолкнул жену, подскочил к Передонову и грозно закричал:
– Не лезьте! Две собаки грызутся, третья не приставай! Да я вас!
Красный, растрепанный, потный, он потрясал в воздухе кулаком. Передонов попятился, бормоча невнятные слова. Юлия бегала вокруг мужа, стараясь ухватить Антошу; отец прятал его за себя, таская его за руку то вправо, то влево. Глаза у Юлии сверкали, и она кричала:
– Разбойник вырастет! В тюрьме насидится! В каторгу попадет!
– Типун тебе на язык! – кричал Гудаевский. – Молчи, дура злая!
– А, тиран! – взвизгнула Юлия, подскочила к мужу, ударила его кулаком в спину и порывисто бросилась из гостиной.
Гудаевский сжал кулаки и подскочил к Передонову.
– Вы смутьянить пришли! – закричал он. – Шалит Антоша? Вы врете, ничего он не шалит. Если бы он шалил, я бы и без вас это знал, а с вами я говорить не хочу. Вы по городу ходите, дураков обманываете, мальчишек стегаете, диплом получить хотите на стегальных дел мастера. А здесь не на такого напали. Милостивый государь, прошу вас удалиться!
Говоря это, он подскакивал к Передонову и оттеснял его в угол. Передонов испугался и рад был бы убежать, да Гудаевский в пылу раздражения не заметил, что загородил выход. Антоша схватил отца сзади за фалды сюртука, и тянул его к себе. Отец сердито цыкнул на него и лягнулся. Антоша проворно отскочил в сторону, но не выпустил отцова сюртука.
– Цыц! – крикнул Гудаевский. – Антоша, не забывайся.
– Папочка, – закричал Антоша, продолжая тянуть отца назад, – ты мешаешь Ардальону Борисычу пройти.
Гудаевский быстро отскочил назад, – Антоша едва успел увернуться.
– Извините, – сказал Гудаевский и показал на дверь, – выход здесь, а задерживать не смею.
Передонов поспешно пошел из гостиной. Гудаевский сложил ему из своих длинных пальцев длинный нос, а потом поддал в воздухе коленом, словно выталкивал гостя. Антоша захихикал. Гудаевский сердито прикрикнул на него:
– Антоша, не забывайся! Смотри, завтра поеду в гимназию, и если это окажется правда, отдам тебя матери на исправление.
