Саша обещал прийти. Назначенный час прошел – Саши не было. Людмила нетерпеливо ждала, – металась, томилась, смотрела в окно. Шаги заслышит на улице – высунется. Сестры посмеивались. Она сердито и взволнованно говорила:
– А ну вас! Отстаньте.
Потом бурно набрасывалась на них с упреками, зачем смеются. И уже видно стало, что Саша не придет. Людмила заплакала от досады и огорчения.
– Ой-ёй-ёчиньки! Охти мнечиньки! – дразнила ее Дарья.
Людмила, всхлипывая, тихонько говорила, – в порыве горя забывая сердиться на то, что ее дразнят:
– Старая карга противная не пустила его, под юбкой держит, чтоб он греков учил.
Дарья с грубоватым сочувствием сказала:
– Да и он-то пентюх, уйти не умеет.
– С малюсеньким связалась, – презрительно молвила Валерия.
Обе сестры, хоть и посмеивались, сочувствовали Людмиле. Они же все любили одна другую, любили нежно, но несильно: поверхностна нежная любовь! Дарья сказала:
– Охота плакать, из-за молокососа глаза ермолить. Вот-то, уж можно сказать, черт с младенцем связался.
– Кто это черт? – запальчиво крикнула Людмила, и вся багрово покраснела.
– Да ты, матушка, – спокойно ответила Дарья, – даром что молодая, а только…
Дарья не договорила и пронзительно засвистала.
– Глупости! – сказала Людмила странно-звенящим голосом.
Странная, жестокая улыбка сквозь слезы озарила ее лицо, как ярко-пылающий луч на закате сквозь последнее падение усталого дождя.
Дарья спросила досадливо:
– Да что в нем интересного, скажи, пожалуйста?
Людмила все с тою же удивительною улыбкою, задумчиво и медленно ответила:
– Какой он красавец! И сколько в нем есть неистраченных возможностей!
– Ну, это дешево стоит, – решительно сказала Дарья. – Это у всех мальчишек есть.
– Нет, не дешево, – с досадою ответила Людмила. – Есть поганые.
– А он чистый? – спросила Валерия; так пренебрежительно протянула «чистый».
– Много ты понимаешь! – крикнула Людмила, но сейчас же опять заговорила тихо и мечтательно, – он невинный.
– Еще бы! – насмешливо сказала Дарья.
– Самый лучший возраст для мальчиков, – говорила Людмила, – четырнадцать-пятнадцать лет. Еще он ничего не может и не понимает по-настоящему, а уж все предчувствует, решительно все. И нет бороды противной.
– Большое удовольствие! – с презрительною ужимкою сказала Валерия.
Она была грустна. Ей казалось, что она – маленькая, слабая, хрупкая, и она завидовала сестрам, – Дарьину веселому смеху, и даже Людмилину плачу. Людмила сказала опять:
– Ничего вы не понимаете. Я вовсе не так его люблю, как вы думаете. Любить мальчика лучше, чем влюбиться в пошлую физиономию с усиками. Я его невинно люблю. Мне от него ничего не надо.
– Не надо, так чего же ты его теребишь? – грубо возразила Дарья.
Людмила покраснела, и виноватое выражение тяжело легло на ее лице. Дарье стало жалко, она подошла к Людмиле, обняла ее и сказала:
– Ну, не дуйся, ведь мы не со зла говорим.
Людмила опять заплакала, приникла к Дарьину плечу и горестно оказала:
– Я знаю, что уж тут не на что мне надеяться, но хоть бы немножко приласкал он меня, хоть бы как-нибудь.
– Ну что, тоска! – досадливо сказала Дарья, отошла от Людмилы, подперлась руками в бока и звонко запела:
Валерия заливалась звонким, хрупким смехом. И у Людмилы глаза стали веселы и блудливы. Она порывисто прошла в свою комнату, обрызгала себя корилопсисом, – и запах пряный, сладкий, блудливый охватил ее вкрадчивым соблазном. Она вышла на улицу нарядная, взволнованная, и нескромною прелестью соблазна веяло от нее.
«Может быть, и встречу», – думала она.
И встретила.
– Хорош! – укоризненно и радостно крикнула она.
Саша и смутился, и обрадовался.
– Некогда было, – смущенно сказал он, – все же уроки, все учить надо, правда, некогда.
– Врешь, миленький, – пойдем-ка сейчас.
Он отнекивался, смеючись, но видно было, что и рад тому, что Людмила его уводит. И Людмила привела его домой.
– Привела! – с торжеством крикнула она сестрам и за плечо отвела Сашу к себе.
– Погоди, сейчас я с тобою разделаюсь, – погрозила она и заложила дверь на задвижку, – вот теперь никто за тебя не заступится.
Саша, заложив руки за пояс, неловко стоял посреди ее горницы, – ему было жутко и любо. Пахло какими-то новыми духами, празднично, сладко, но что-то в этом запахе задевало, бередило нервы, как прикосновение радостных, юрких, шероховатых змеек.
Передонов возвращался с одной из ученических квартир. Внезапно он был застигнут мелким дождем. Стал соображать, куда бы зайти, чтобы не гноить на дожде нового шелкового зонтика. Через дорогу, на каменном двухэтажном особнячке, увидел он вывеску: «Контора нотариуса Гудаевского». Сын нотариуса учился во втором классе гимназии. Передонов решил войти. Заодно нажалуется на гимназиста.
И отца, и мать застал он дома. Встретили его суетливо. Так и все здесь делалось.
