Мы с Лукасом видели, что материнский инстинкт развит у нее не больше, чем у скорпионихи; Лукас мне улыбнулся, а жене сказал: — Извините, что я пролил ваше вино на вашу работу. Она улыбнулась; словом, они вроде бы помирились, но я видел: она раздражена, ведь ей пришлось сделать над собой усилие; отношения между ними так никогда и не наладились. Когда мы с Лукасом сели раскрашивать картинки, жена намеренно его игнорировала. При этом она то и дело вздыхала, явно досадуя, что добрая половина ее обеденного стола 3анята рисунками и цветными карандашами, а спустя недолгое время перестала скрывать свою неприязнь к Лукасу. Стоило какому–нибудь карандашу попасть на ее часть столешницы, жена резким движением пальцев откатывала его обратно; поначалу весело, игриво, а потом довольно–таки враждебно. Пятилетний Лукас — на редкость симпатичный мальчик; к счастью, он почти не унаследовал отцовских генов: Оскар не наградил его ни отвратительной внешностью, ни гнусным характером. Мы с ним дружно делали вид, что ине замечаем насупленного лица мосй жены, и продолжали вырезать из цвстной бумаги цепочку людей, держащих друг друга за руки. Бросив взгляд на нашу цепочку, жена поморщилась и сказала:
— Гм, ничего, но не супер: они же не похожи на настоящих людей.
Ну, кто скажет такое ребенку?
Не отрывая глаз от бумаги, Лукас обронил:
— Сама ты не супер.
Впервые за весь день моя жена довольно улыбнулась: Лукас оказался достойным соперником.
— А ты, Лук, занятный мальчик, — сказала она.
— Меня зовут Лукас! — прозвучало в ответ. — А ты не умеешь разговаривать с детьми.
— А ты — со взрослыми, — насмешливо парировала она и показала ему язык, видимо считая это забавной шуткой, но вышло противно и вульгарно.
Решив, что затея с бумажными поделками не удалась, я предложил Лукасу пойти в гостиную и посмотреть мультики, но он мужественно стряхнул с плеча мою руку — ничего, мол, сам справлюсь, — потом наставил на мою жену пухлый пальчик, прищурил глаза (на миг в его серьезной мордашке проглянул Оскар) и тихо, но веско произнес:
— У меня из–за тебя все внутри умирает[124].
Жена даже вздрогнула. Он произнес это очень по–детски, но что–то в его странной фразе глубоко ее задело (возможно,
— Ну, я сыта по горло этим мини–экспериментом, большое тебе спасибо.
— Какой же это эксперимент! — возмутился я. — Это ребенок, его зовут Лукас, а с детьми, Элис, так разговаривать нельзя, и тебе это прекрасно известно.
— Неумеренные похвалы, как показывают исследования, столь же вредят воспитанию детей, что и полное отсутствиь внимания, — отрезала она.
— Положим, но, как показывают исследования, с теми, кто полагается исключительно на исследования и никогда — на собственную интуицию, довольно трудно ладить, — сквозь зубы процедил я: мне очень не хотелось скатиться перед Лукасом до откровенной грубости.
Жена только устало отмахнулась и скользнула за дверь, наверняка пошла откупорить очередную бутылку вина и потрепаться по телефону с Валенсией.
Я понял, что у нас с женой никогда не будет общих детей. Поглядев на нее ясными голубыми глазами маленького Лукаса, я поразился: в каких же порочных уродов мы с ней превратились. Ведь я привел к нам малыша, чтобы он обворожил мою жену, чтобы привнес тепло и свет в наше существование и убедил ее, что дети помогут нам преодолеть трудности. А Лукас, сам того не желая, словно рентгеновскими лучами высветил трещины в остове наших изрядно подгнивших отношений.
Когда жена вышла и не могла услышать наш разговор, Лукас стал снова раскрашивать картинки и, мимоходом глянув на меня, спросил:
— Почему она — твоя жена?!
Когда мы с женой только–только познакомились, она то и дело сбегала из дома, ища укрытия у Молли. По ее словам, родители ей достались омерзительные, сущие дьяволы во плоти; они ожидали, что дочь станет верхом совершенства, а Элис их непрестанно разочаровывала.
Естественно, я заранее, еще до знакомства с ними, их возненавидел: они же причиняли дочери сплошные муки. Поэтому первая встреча с ними стала для меня немалым потрясением: они мне очень понравились. Непритворно добрые, щедрые, они обожали свою единственную дочь, благоговейно трепетали перед ней и в ее присутствии буквально лучились безграничной любовью. Сказать, что жена немного исказила подлинную картину их отношений, — не сказать ничего; Элис просто–напросто оболгала родителей, оболгала нагло и со злым умыслом. Она изображала их гнусными злодеями, чтобы оправдать, а порой и объяснить самой себе собственное идиотское поведение, эгоизм и жестокость. Нам всем свойственно создавать образы негодяев, на фоне которых мы сами выглядим паиньками, — немудрено, что моя жена выбрала для родителей именно эту роль. Однако для такой роли им всегда не хватало убедительности. Попросту говоря, эти славные, непритворно добрые люди были слишком для нее хороши.
