При первом знакомстве я ожидал увидеть парочку страшилищ, злобных и помешанных на религии лицемеров, ежеминутно выказывающих свое недовольство. А дверь мне открыл Фред — милейший скромный человек с густой челкой такой белизны, что она напоминала пышное облако взбитых сливок. На нем была мягкая клетчатая рубаха — его любимая одежда. Рядом стояла симпатяга Джой; она вполне подошла бы для немудрящего фото из серии «Милая мамочка» — такие картинки домашнего уюта охотно оттискивают на крышках коробок с печеньем. Улыбка не сходила с их лиц, а перед дочерью они благоговели, как глубоко верующие люди перед иконой. Моя жена была смыслом их жизни, но умудрилась в ответ на обожание родителей взрастить в себе одну лишь ненависть к ним.
Мы очень редко приглашали их к себе на ужин — жена никогда не выказывала желания повидаться с родителями, она их стеснялась. В конце концов она от них настолько отмежевалась внутренне, что они стали для нее никчемным и позорным атрибутом прошлого. Так шикарный «феррари» сгорает со стыда оттого, что когда–то был создан на грязном автомобильном заводе. Но родители никогда не оставляли попыток выклянчить у нас приглашение на ужин. Спустя какое–то время Джой стала звонить на мобильный мне, а не дочери. Она отлично понимала, что я — слабое звено.
— Я знаю, Элис страшно занята книгой, работой, и ты, дорогой, тоже; вы оба страшно заняты, а тут два обносившихся старика–пенсионера; но для нас счастье просто повидать вас, заехать к вам ненадолго, и мы с великим удовольствием привезем горшочек мясного рагу, чтобы вам не возиться с угощением.
— Да, конечно, приезжайте, — всякий раз говорил я, ив ответ раздавались восторженные возгласы:
— Замечательно! Фред! Фред! Фрэнк сказал «да»! Да, да, он разрешил нам их навестить!
Следом откуда–то неслись громкие указания Фреда:
— Скажи Фрэнки, что у меня для него припасена пластинка Мадди Уотерса, новехонькая. Пускай послушает.
Никто, кроме Фредди, не называл меня Фрэнки; от других я этого, наверно, и не потерпел бы, а от него мне было даже приятно. Нас сблизила любовь к блюзам: два тощих белых мужика слушали черномазую деревенщину и никак не могли наслушаться[125].
Но моя жена всякий раз пыталась увильнуть от таких ужинов. Если ей не удавалось заранее придумать благовидный предлог, то она могла в последнюю минуту дать отбой, как правило ссылаясь на Валенсию: та, мол, срочно требует ее к себе, и тогда я ужинал с ее родителями один. И мне это очень нравилось. Они, разумеется, не заменяли мне моих собственных родителей, которых я очень любил и уважал, но родителям жены было присуще нечто такое, чего в моей семье никто не сумел бы даже сымитировать: я говорю о безграничной радости жизни. (Возможно, что–то подобное отчасти есть у Малколма, но больше ни у кого.) Правда, это имеет и свою оборотную сторону. Порой Фред пускался в маловразумительные рассуждения о своеобразном звучании гитары или о пронзительной ноте, находившей отзвук в на. ших душах, а Джой могла часами расхваливать дочку — вне зависимости от того, присутствовала та на ужине или нет, — и остановить ее было трудно. А по сути оба они, Фреди Джой, были страстными поклонниками радости жизни.
Но если к нам присоединялась моя жена, то наши посиделки, увы, всегда уступали ужинам на троих.
Джой норовила под любым предлогом коснуться дочери — то при встрече слишком долго не выпускала ее из объятий, то гладила по руке, — а та стремилась поскорее высвободиться или отдернуть руку. Иной раз Джой говорила:
— Да, Элли, я обещала Браунам, что когда ты приедешь нас навестить, то непременно к ним заглянешь. Миссис Браун так гордится тобой, мое солнышко! У нее есть твоя книга, даже две: одна в твердой, другая в мягкой обложке; миссис Браун их никому не дает, но непременно показывает всем твою дарственную надпись.
Со временем Джой поняла, что ее неумеренные хвалы смущают дочь, и у нее хватило ума сменить тактику: она стала ссылаться на одобрение третьих лиц, как в той истории про миссис Браун или про других друзей. Главное ведь — рассказать, как все они гордятся Элис, и тем самым, в сущности, продолжить любимое занятие — обожать единственную дочь и всячески ей потакать.
В этих случаях жена с вымученной улыбкой говорила:
— Очень мило, мамочка… А теперь я, пожалуй, пойду: надо проверить почту.
И спешно удалялась.
Фред и Джой обменивались взглядами, в которых просвечивала легкая обида, потом лицо Джой прояснялось:
— Боже, как она занята! И откуда у нее такая преданность работе, а, Фред?
— Уж не от меня, лапочка, — говорил Фред. — Не от меня. Слушай, Фрэнки, а как тебе обновленный альбом Сона Хауса? Зачем портить отличную вещь, спрашивается вопрос. У меня с собой первый выпуск. Давай послушаем, ты как, за?
— Я — за, Фред, — с улыбкой отвечала Джой и ловко хватала меня за руку, прежде чем я успевал отойти; я точно знал, что сейчас услышу вопрос, который не давал Джой покоя весь вечер: «Ну же, Фрэнк, Элис сказала что–нибудь новенькое про детишек? Знаю, знаю, она делает карьеру, но ведь годы–то идут».
