Тут наступала самая трудная минута в наших семейных ужинах, причем Джой заводила этот разговор только со мной — видимо понимая, что никаких серьезных обещаний от дочери не добиться.
— Меня уговаривать не надо, я мечтаю о детях, — отвечал я. — Ноу Элис сейчас неподходящий момент: решается вся ее дальнейшая карьера…
— Можешь не продолжать, Фрэнк, — прерывала меня Джой. — Мы тебя знаем и надеемся, что ты своего добьешься.
Вот так оно и сложилось: мы трое против моей жены.
— Фрэнки, а ты тихой сапой стащи у нее таблетки или резинку продырявь; ей же невдомек будет!
— Фред! — с притворным возмущением пищала Джой и с улыбкой обращалась ко мне: — Делай, что считаешь нужным, Фрэнк, мы тебя поддержим. И никому не откроем твою тайну, сынок[126].
Спустя время жена возвращалась к столу; мы, три заговорщика, точно набрав в рот воды, смущенно молчали, а она, будто зная, что мы без нее обсуждали, говорила:
— Давайте хоть сегодня, блин, не талдычить про внуков, ладно? Разок заткнем фонтан.
— Как скажешь, дорогая, — говорила Джой и принималась убирать со стола, но, перехватив мой взгляд, подмиги. Вала и удалялась на кухню.
За ужином рано или поздно наступала минута, когда у Элис иссякали силы, которые уходили на демонстрацию доброго отношения к родителям, и она срывалась на грубость.
Как–то за ужином, услышав особенно резкий голос жены (свою роль сыграла третья порция водки с кока–колой), я поднял глаза и поморщился. Она часто напивалась в присутствии родителей, отделяя себя от них потоком спиртного: оно навевало дрему и смягчало тягость крайне неприятного ей общения. Не подлить ли горячительного, спросиля, и она громко, необычно пронзительным голосом протянула:
— Ага-а, вод–ки с ко–кой, да…вай, пле…сни, даагой.
Этот акцент невозможно было не узнать: выговор лондонского простонародья.
И все — назло отцу, чтобы вывести его из себя.
Фред обиделся не на шутку; дочка еще не упилась вдрызг и поняла, что дала маху.
— Я же просто пошутила, папа, — спохватилась она. — Брось, что за глупости! Кончай дуться!
Взбешенный и одновременно пристыженный, Фред сказал:
— Ты…
Глубоко задетая, моя жена скорчила гримасу, точно строптивый ребенок; спеша загладить неловкость, ее мать встала из–за стола:
— Пойду отнесу посуду. Дальше все тоже шло как по нотам. Едва за ее родителями закрылась дверь, моя жена закатила глаза и пробурчала:
— Слава богу, отчалили наконец. От стыда с ними сгоришь. Чего ради папа упрямо носит эти ковбойки? Он в них, блин, похож на строителя.
— Так он и есть строитель, — заметил я.
— Тем более незачем рядиться, как каменщик, — парировала она.
— Боже, ну ты и снобка.
— Лучше уж снобка, чем жлобка, — попыталась отшутиться жена.
Я не засмеялся.[127]
