— Знаешь, — сказал Даг, — когда лифты были в новинку, людей в них мутило. — Он еще не нажал на кнопку. Лифт не двигался. — И тогда фирма «Лифты ОТИС,», — продолжал Даг, — поставила перед инженерами задачу: сделать перемещение лифта вверх–вниз более быстрым и плавным. Результат — ноль. Людей тошнило по–прежнему. Тогда для решения проблемы фирма обратилась к философу. Это был француз, мысливший широко, не банально. Он сказал: «Все мы любим себя. Повесьте в лифтах зеркала, они будут нас отвлекать, и тошнота отступит».
— Это правда?
— Звучит правдоподобно, — сказал Даг. — Так что вперед, любуйся собой.
— Ничего, обойдусь. Полюбуюсь в машине, в зеркале заднего вида.
— Только не во время движения, — предостерег Даг, — Три процента автомобильных аварий с участием мужчин происходят из–за того, что водители во время езды смотрятся в зеркало. А среди женщин, по моим подсчетам, таких около десяти процентов. Впрочем, пропорция выравнивается, если учесть, что тридцать процентов мужчин попадают в аварию потому, что похотливо пялятся на идущих по тротуарам женщин. Еще в шестидесятые годы, когда в моду вошли мини–юбки, я даже формулу вывел.
Скольких мужиков эти мини–юбки сгубили!
Один–единственный взгляд может грозить смертью. Что тут поделаешь? Мы сами себя убиваем, когда тайком глазеем друг на друга.
— Да мы просто стадо тщеславных извращенцев.
Даг засмеялся, и я про себя решил чаще смеяться. Может, это тоже секрет долгой жизни[130].
Заметив, что лифт не двигается, Даг нажал кнопку цокольного этажа и поспешно спросил:
— На самый нижний, да?
Я кивнул.
Мы оба смолкли; в лифтах — в подвешенном состоянии — часто наступает странная тишина: вроде бы нет смысла заводить стоящий разговор в столь ничтожное время, и вы просто пережидаете, предпочитая перетерпеть краткий миг безмолвия и не желая размениваться на пустяки. Но я рад, что в ту минуту мы не стали тоскливо молчать.
— Как обстоят дела в мире юриспруденции, Фрэнк?
Вопрос Дага вернул меня к действительности.
— Неплохо, — ответил я, не сводя глаз с табло этажей; на нем в убывающем порядке мелькали цифры: 31, 30, 29…
— У вас по–прежнему рулит Оскар?
— Ага. И ведет нас весьма странным курсом.
— Слышу нотку неодобрения в твоем ответе.
— Папа такой курс не выбрал бы ни за что.
28, 27, 26…
Внезапно мне захотелось поделиться с Дагом снедавшей меня тревогой.
Захотелось излить душу, поплакаться ему в жилетку: вот он — канал, живое связующее звено с прежними, более счастливыми временами, когда еще был жив отец, я приходил к нему на работу и там играл, а Даг улыбался и ерошил мне волосы. Даг был едва ли не самым близким другом отца[131].
— Ты имеешь в виду контракт с оружейной фирмой, — уверенно произнес Даг.
— А вам про него известно?
25, 24, 23…
— Сомнительное решение, — проронил Даг, — Я советовал Оскару отказаться, но советовать твосму брату — пустая трата времени. Карму вычислить можно, но замыслы Оскара статистическим расчетам не поддаются. А я непрогнозируемых вещей не люблю. Он вознамерился поставить большой минус возле своей души, и за это ему так или иначе, рано или поздно, но придется заплатить. Расплата неизбежна. С отрицательной статистикой шутки плохи, от нее не улизнешь. Это математически исключено.
Более глубокого анализа я до той поры не слыхал.
Хоть бы лифт не остановился, думал я, пусть бы ехал и ехал, мы неслись бы все ниже, в глубь земли, и беседовали бы до глубокой ночи.
11, 10, 9…
— Я с вами, Даг, совершенно согласеи, Поверьте, у меня все это вызывает отвращение, но, похоже, больше никто не видит в нашем новом курсе ничего опасного, Всем вроде как наплевать.
Я осекся, чувствуя, что вот–вот расплачусь,
Даг не произнес ни слова; он медленно повернулся и взглянул на меня. Я вдруг услышал музыку: свирель выводила в лифте мелодию «Девушки из Ипанемы».
— Выбор за тобой, Фрэнк, Ты хороший парень но выбирать придется. Не кому–то другому, не Оскару, и даже не твоей жене, а тебе.
Приглушенное гудение лифта, звук свирсли, попискивание пролетающих мимо этажей действовало гипнотически: 8, 7, 6…
— Вам, Даг, хорошо говорить…
Он снова посмотрел на меня, но уже без приязни, а жестко, будто вычислял что–то.
5, 4, 3…
— Помнишь, ты ко мне пришел, когда тебе только–только исполнилось шестнадцать? — спросил он.
Я покраснел. У нас с папой вышел спор. Первая и единственная серьезная стычка.
Мы сидели за обеденным столом — Оскар, Малколм, яи мама с папой, — и я заявил, что на выпускных экзаменах буду сдавать биологию, химию и математику. Так я дал отцу понять, что выбираю для себя не юриспруденцию, а медицину. В столовой повисла тишина. Оскар, уже учившийся на юридическом факультете, пренебрежительно фыркнул.
Все молчали, ожидая вердикта отца. По некотором размышлении он сказал:
