Мелким шрифтом полностью

— Ладно, до скорого, — сказал Даг и зашагал прочь В своих пружинистых кроссовках.

Я так долго стоял в лифте, что двери закрылись. Я поднес к уху папины часы, и от их негромкого тиканья у меня на глазах выступили слезы.

Стоя в мчащемся невесть куда ящике, я спрашивал себя; почему же я не признался Дагу, как мне грустно? И как сильно беспокоят меня те #### контракты. И первичное размещение акций на бирже, те самые чертовы ай–пи–о. До чего же все запутано в моей личной и профессиональной жизни, Как понять, что в ней этично, а что нет?

А ведь он пытался до меня достучаться. Почему я не сделал встречного шага?

И тут я понял почему. Из–за тусклости моей жизни, завалившей меня кучей нудных дней, каждый из которых легче пыли, но вся высоченная куча безнадежно пригибает к земле, и когда кто–то спросил: «Эй, Фрэнк, ты здоров?» — я лишь вежливо помахал рукой и сказал: «Да, конечно, здоров как бык»[133].

Когда мы убрали кровать и устроились на диване попить чаю, Даг спросил:

— Ты помнишь Малколма?

— Я читал его имейлы. Мне показалось, он как–то отличается от остальных членов семьи, этакая темная лошадка.

— Он и вправду отличается. Он даже родился не в Англии.

— Вот как? — сказал я.

— Ты разве не помнишь? — Даг поморщился и быстро добавил: — Извини, тебя, наверное, все уже достали этим вопросом. В общем, да, Малколм родился в Стамбуле. Твоя семья поехала туда на каникулы, когда твоя мать была беременна. Твой отец по этому поводу нервничал, но мама не волновалась, потому что до родов было еще два месяца — и мужу тоже велела расслабиться. А потом, по ее собственным словам, после посещения Голубой мечети и поедания острого кебаба Малколм разволновался и захотел наружу.

Я рассмеялся, представив себе Малколма в утробе: сморщенное личико перекосило от скуки, а крохотные губы бормочут: «Все, на фиг, я пошел отсюда».

— Роды были тяжелые, и твоя мама и Малколм чуть к погибли. Твой отец рассказывал — они сидели в отвратительной турецкой больнице, он был уверен, что Малколм и твой мама умрут, вы с Оскаром ревели, вцепившись ему в ноги, потому что понимали; что–то неладно, а он ничего не мог поделать, кроме как расписаться в полной беспомощности.

После этого твой отец дал себе слово, что больше никогда не окажется в таком положении. Никогда. И решил законопатить свою жизнь так, чтобы никакая случайность в нее не просочилась. Возможно, именно поэтому твоя семья больше никогда не ездила на каникулы дальше Брайтона.

Я вспомнил, как жалко и трусливо повел себя, когда Оскар сообщил мне про фабрикантов оружия, — и тихо признался:

— Я, наверное, очень похож на папу. Очевидно, неврозы, как и риск развития рака и склонность к облысению, передаются по наследству.

— Чушь! — строго ответил Даг.

День, когда Оскар сообщил мне о том #### клиенте, выдался хуже некуда: он не задался с самого утра, и дальше все пошло кувырком. По дороге домой меня терзали мысли об Оскаре и его жутком клиенте; на перекрестке загорелся красный свет, я остановил машину и вдруг заметил нечто странное. Трое парней плотно обступили пожилого человека и оттеснили его в переулок. Один вытащил нож и заставил старика отдать бумажник. Это походило на какой–то телевизионный ужастик, только не было возможности переключиться на другой канал; все казалось нереальным: округлое окно моей машины, краткая жестокая сценка в переулке… «Что я сижу? — мелькнула мысль. — Надо помочь попавщему в беду человеку».