— Нет, Фрэнк, это не пойдет. Медицина — миф, с которым веками носятся представители среднего класса. Работа жуткая, никакого покоя ни днем ни ночью, приходится лечить больных, один вид которых вызывает отвращение, при этом учиться нужно всю жизнь. К тому же без толку. Когда терапевты объявили забастовку, уровень смертности в стране резко упал. Ни к чему тебе в это впутываться. В медицине порядка нет и быть не может.
Отец ненавидел все, в чем нет порядка: человеческие органы, эмоции, истерики сыновей–подростков. Мама, благослови ее Бог, попыталась вмешаться:
— Дорогой, может быть, стоит выслушать Фрэнка: а вдруг он все же предпочтет медицину.
Похлопав маму по руке (но так, что мне захотелось проткнуть его тесаком), папа продолжал:
— Поверь мне, Фрэнк, тебе нужно заняться правом. Человеческая жизнь начинается со свидетельства о рождении и кончается свидетельством о смерти, а между ними — миллион разных документов: страховые полисы, трудовые договоры, закладные, брачные контракты. Медицина пытается навести порядок, когда что–то уже случилось, но ей это не удается; закон же четко и твердо налагает свои узы до того, как что–то случится. Миром правят те, кто пишет документы,
Он и прежде это много раз говорил. Я сделал вид, что слушаю, потом сказал:
— Я не согласен, папа.
Все затаили дыхание. В нашей семье никто с ним так не разговаривал, даже маме не дозволялось сказать отцу: «Я не согласна».
— Послушай меня, юнец, — начал он, но я брякнул вилкой о тарелку и заорал:
— Не смей называть меня «юнец»! И перестань вдалбливать мне, что я должен делать!
— Я не желаю с тобой пререкаться, — заявил отец.
— А я, блин, желаю пререкаться! — крикнул я.
Все на мгновение замерли, не зная, как быть дальше.
Тут вмешалась мама:
— Пожалуйста, Фрэнк, успокойся, сядь; не надо расстраиваться, мы можем вместе все обсудить, просто твой папа…
Я вскочил с места.
— Придурок, — насмешливо бросил Оскар, а Малколм чуть слышно буркнул:
— Да пошел ты, Фрэнк!
Я пулей выскочил из дома. Очнулся на улице, идти мне было некуда. Сам не знаю почему, но я направился к дом Дага. Возможно, потому, что он жил неподалеку, а может быть, потому, что он всегда был со мной искренен. Когда я подошел к его двери, по моим щекам уже бежали слезы. Он налил мне виски, отчего я почувствовал себя мужчиной, к которому относятся серьезно, и мы стали разговаривать. Я был уверен, что Даг целиком на моей стороне, но малопомалу понял: он тоже убеждает меня в том, что наилучший для меня вариант — юриспруденция.
— Твой отец пользуется огромным уважением, — говорил Даг. — Ты одарен выдающимся умом. Ты — блестящий молодой человек. Юриспруденция станет для твоего редкого интеллекта испытанием и одновременно отшлифует его до полного совершенства.
Так меня впервые назвали блестящим молодым человеком.
С той минуты началось — окружающие стали наперебой расхваливать мой ум. В свое оправдание скажу: трудно устоять, когда люди говорят тебе в глаза невероятно лестные вещи. Словом, я сдался, Даг отвез меня домой, и в итоге я поступил на юридический факультет.
Я стыдился самого себя. Какое–то время при виде Дага меня охватывало смущение: он был свидетелем моего отчаяния, моих по–детски безудержных слез. И в мчавшемся вниз лифте, не поднимая глаз от ковролина на полу, я сказал:
— Я тогда вел себя, как последний дурак, простите меня. Молод был и глуп.
— Ничего подобного, — возразил Даг. — На самом деле последним дураком оказался я. Ты ведь не знаешь, что перед твоим приходом мне звонил твой отец: требовал, чтобы я поддержал его точку зрения. Мне тошно это вспоминать. Я должен был поддержать не его, а тебя. Ты же совсем не хотел заниматься юриспруденцией. Да, тебе было всего шестнадцать лет, но ты уже знал, чего хочешь, а мы отговорили тебя от профессии твоей мечты. Для молодого человека расстаться с призванием — трагедия; я искренне сожалею о содеянном.
Я слышал, как позванивают последние цифры, лифт за. медлил ход, мы уже почти достигли цокольного этажа; я был слишком взволнован, ничего толкового на ум не шло, ия пробормотал:
— Что за глупости, Даг! Я же был юнцом и нуждал. ся в дружеском наставлении. Уверен, вы поступили правильно.
— Я признателен тебе за эти слова, но сам думаю иначе, — сказал он.
— Дела у меня идут отлично; значит, я не ошибся.
— Надеюсь, так оно и есть. Надеюсь, ты действительно так думаешь. А я был собой очень недоволен. И по сию пору досадую на себя. Извини, Фрэнк, скажу без околичностей: у тебя подавленный вид.
— Нет–нет, ничуть, что вы. У меня все замечательно! — Почему я это сказал? Впервые кто–то заметил, что я глубоко несчастен, а я в ответ лишь отмахнулся.
— Ну, что ж, раз ты так говоришь, — прекрасно. Тебе надо заняться собой, у тебя утомленный вид. Рано или поздно переутомление может плохо кончиться[132].
2, 1, цокольный этаж!
Динь–динь!
Я уже собрался сказать ему что–то важное, признаться, что я глубоко несчастен — запутался и не вижу выхода, — но двери лифта с негромким свистом раскрылись, и удобный момент канул в вечность.
