– У меня кое-что есть. – Рука в перчатке исчезает на мгновение и возвращается, держа упаковку бумажных платочков. – Прижмите покрепче и подержите минутку. Это поможет.
Хелен поднимает голову и видит молодую женщину с мягкими волосами, густой волной спускающимися на воротник. В вырезе туго накрахмаленной и отглаженной белой рубашки блестит золотой крестик на серебряной цепочке. Она улыбается, и, на мой взгляд, улыбка у нее обаятельная – немного нерешительная и очень теплая.
– Понимаю, совсем не хочется, чтобы кто-то видел, как вы падаете.
– Это шторы, – говорит Хелен. Она злится, что попала в такую неловкую ситуацию, и на время забывает о своем страхе перед преследователем. – Я зацепилась ногой и упала.
Она берет платочек и прижимает его к колену. Слушатели поднимаются с мест, рассматривают пол и потолок, обсуждают орган, на котором якобы играл сам Моцарт. Кто-то целует свою миловидную подружку, поправляющую меховой воротник перед запятнанным зеркалом.
– Вам понравилась музыка?
Женщина в белой рубашке кладет обе руки в перчатках на колени и спокойно смотрит на Хелен. Похоже, ее не интересуют ни орган, ни зеркала, ни крылатые ангелы, которых тянут вниз тяжелые золотые перья; вся эта обстановка, видимо, знакома ей слишком хорошо, чтобы обращать на нее внимание.
– Нет, – отвечает Хелен.
– Я всегда думала, что в этом есть что-то немного… недостойное, – признается молодая женщина. Она стягивает перчатки. Обручального кольца на пальце нет. Ее мягкий и тихий голос становится суше, и теперь в нем звучит нечто вроде профессионального равнодушия: – Кровь все еще идет. Возможно, придется наложить швы.
– Не думаю, – произносит Хелен. Правда, платочек весь пропитался кровью, и женщина молча протягивает ей новый.
– Вам далеко идти?
– Нет, совсем недалеко. На Якубску. – И затем, желая показать этой девушке, еще очень юной, что она не так беспомощна, как кажется, Хелен добавляет: – Я иду к подруге.
– Мне тоже в ту сторону.
Молодая женщина встает и снова натягивает перчатки из тонкой серой шерсти, которые не мешало бы постирать. Она довольно высокая, плотная и немного нескладная. Одета так простенько – плиссированная юбка, колготки и неказистые туфли, – что Хелен внезапно приходит в голову, что она может быть монахиней.
– Может, пройдемся вместе? – Она краснеет. – А то, когда снег подмерзает, очень легко поскользнуться.
По всегдашней своей привычке Хелен собирается было отказаться от предложения составить ей компанию. Но во всем, что говорит эта женщина, в ее застенчивой неуверенной улыбке, в том, как она предлагает помощь, есть нечто подкупающее, чему очень трудно противостоять. Кто-то выключает свет, и золотые отблески на ее маленьком простеньком крестике гаснут.
– Вы очень добры, – говорит Хелен. – Кстати, я Хелен.
– Адая, – отзывается молодая женщина, снимает очки, протирает их и возвращает на переносицу. За стеклами ее глаза кажутся совершенно обыкновенными, только смотрят очень пристально. – Встать сможете, как думаете?
Под ее взглядом Хелен чувствует себя маленькой и глупой, и ей хочется ответить: «Вы должны понимать, что вообще-то именно я обычно остаюсь на ногах, когда другие падают».
– Думаю, да. Крови не так уж много.
– Вот и славно.
Молодая женщина предлагает ей руку. Она больше не кажется застенчивой – напротив, проявляет нечто вроде хорошо отрепетированной доброжелательности. Хелен думает, что она, конечно же, не монахиня, а медсестра, – хотя, возможно, именно Господь и открыл ей ее призвание.
– Возьмите меня за руку, я буду рада составить вам компанию. Только сразу скажите мне, если нога разболится сильнее. Коленная чашечка – штука коварная.
– Думаю, со мной все будет в порядке, но если вам в любом случае надо в ту сторону…
В дверях женщина придерживает тяжелые шторы, и на ее губах мелькает полуулыбка, как будто она хочет сказать: «Со мной вам ничего не угрожает». Хелен верит. Какая опасность может подстерегать женщину в такой практичной обуви? Она оглядывается на темный храмовый зал – на посеребренные зеркала, на ангелов с пустыми свитками – и видит на подоконнике снаружи галку. Та склоняет голову в привычной вежливой манере, и Хелен кивает в ответ.
Снег шел недолго, но густо. Прага спит под свежевыстиранным пуховым покрывалом. Толпы туристов поредели, лишь небольшие стайки прохожих в ярких куртках топчутся у дверей кафе. Уличные попрошайки убрали свой инвентарь. Адая, еще больше похожая на медсестру в своем длинном пальто насыщенного синего цвета, неуверенно, будто боясь переступить черту, спрашивает:
– Вы здесь живете?
– Почти двадцать лет.
– И вам нравится город?
– Тогда он казался мне наиболее подходящим местом.
Хелен дотрагивается до колена, но кровь больше не течет, как будто ссадина на морозе покрылась корочкой льда.
– Вы счастливы?
– А разве кто-нибудь счастлив?
– Да уж. Этот город не создан для счастья.
