Мельмот полностью

Дожидаясь, пока дети пройдут, сзади напирает нетерпеливая толпа. В мешанине французской, немецкой, корейской, нидерландской речи Хелен, ощутив резкий холодный укол в сердце, отчетливо различает звуки песни. Низкий мягкий голос может принадлежать и мужчине, и женщине, а мелодия оказывается той самой, что по ночам приходит к Хелен во сне, – иногда она даже просыпается от того, что напевает ее, и поспешно замолкает. «Мне снился просторный мраморный зал и свита послушных пажей…»[10] Дурацкая, слащавая, тоскливая, эта песня действует на Хелен как удар в спину. Она спотыкается, словно ее толкнули, цепляется за рукав чьего-то пальто – хозяин которого отпихивает ее, чертыхаясь и думая, что пал жертвой карманников, – выпрямляется и осознает, что не в силах посмотреть назад. «Было честью для всех, кто меня окружал…» – слышит она, и в ее расширившихся глазах плещется страх. Школьники приближаются, и теперь они кажутся Хелен врагами, появившимися бог знает откуда специально для того, чтобы прижать ее спиной к ступеням церкви, а здесь так хорошо слышен голос идущего за ней певца («…клятву верности дать госпоже…»). Дети останавливаются, держась за руки, по очереди смотрят на нее, и на их пухлых личиках читается осуждение и отвращение, как будто за подпоясанным пальто и бесцветными волосами Хелен они видят то, что таится у нее внутри. Мальчик с зачесанными назад темными волосами окидывает ее долгим невозмутимым взглядом темных глаз, в них мелькает что-то понимающее, что-то развратное, и он неторопливо, без улыбки, подмигивает. Потом учитель подзывает детей, и они медленно, неохотно отворачиваются, неспешно проходят дальше. «Мне снилось, что сделать своею женой…» – слышит Хелен, и песня звучит ближе, совсем близко, почти у нее над ухом. Темноволосый мальчик оборачивается и снова подмигивает, потом переводит взгляд за ее спину, где должен находиться певец, ухмыляется, демонстрируя острые детские зубки, затем кивает, словно узнал ее, и идет дальше.

На ступеньках церкви валяются листовки с рекламой концерта, чеки, липкие от пирожных бумажные салфетки. Хелен поднимается не глядя, на ощупь, спотыкается и налетает на обитую железом тяжелую дверь. За ней скрываются задернутые от холода бархатные шторы, пахнущие то ли ладаном, то ли кладбищенскими цветами, как если бы церковь все еще служила тем целям, для которых предназначалась. Коварные шторы окружают Хелен со всех сторон; она запутывается в тяжелой материи и руками, и ногами и, споткнувшись еще раз, падает на холодный каменный пол, как смиренный проситель.

Когда ткань наконец выпускает Хелен, она обнаруживает, что попала на концерт. Сидящие на красных бархатных стульях мужчины и женщины в зимних пальто обернулись на стук ее каблуков и видели, как она запуталась в шторах и приземлилась на четвереньки. Теперь они отворачиваются – и из чувства такта, и потому, что перед алтарем появляется певица. На ней нейлоновое платье розового цвета, которое стоит колом и шуршит при ходьбе, а из-под истрепавшегося подола, расшитого жесткими розовыми розетками, выглядывают слои дешевых нижних юбок, посеревших от многократной стирки. Стоя на коленях, Хелен видит, как женщина в розовом с отрепетированным высокомерием кивает ждущему ее знака пианисту и начинает петь. Это тот род пения, который вызывает у Хелен наибольшее отвращение, – нечто вроде положенной на музыку истерики. Певица широко разевает рот и вся трясется. Выглядит непристойно.

Медленно поднявшись на ноги и потирая ушибленное место, Хелен добирается до ближайшего стула. Эта песня – ее наказание. Она так долго избегала любой музыки – выбирала, в какой переулок свернуть, чтобы не столкнуться с уличным музыкантом, выучила, какие кафе не пытают посетителей включенным радио, – что теперь выслушивать это просто невыносимо. Закрывая ладонями уши, чтобы дать себе передышку, Хелен осматривается и видит пятнистую гладь посеребренных зеркал на потолке и на стенах и золоченые трубы органа, напоминающие грудную клетку, которую вскрыли, чтобы добраться до сердца. Над головой певицы обменивается вопросительными взглядами парочка ангелов, каждый из которых держит пустой свиток. Музыка становится еще громче, еще истеричнее – и вдруг, к облегчению Хелен, резко обрывается. Певица с очаровательной улыбкой протягивает руку к пианисту, он отвечает ей таким же жестом, и оба кланяются. Публика нестройно аплодирует. Колено Хелен кровоточит. Она переводит на него взгляд, и тут перед ней появляется затянутая в перчатку рука и женский голос произносит: «Geht es Ihnen gut?», а потом застенчиво: «С вами все в порядке?» Акцент не немецкий и не английский, но и не чешский.

– В порядке, – говорит Хелен. Она прижимает к колену ладонь и без удивления смотрит на оставшееся на руке красное пятно: кровь просочилась сквозь одежду. – Все хорошо.