И если недостаточно любила мать, то теперь жалею об этом. Будь у нас возможность, мы бы стали матерью и дочерью, дружески обнимающимися на День благодарения и кладущими под елку на Рождество подарки со смыслом. Однако мои попытки углубиться в себя мать воспринимала как критику в свой адрес и несогласие с ее инертным образом жизни. Ничего подобного я не имела в виду, но что хорошего в том, что сыновья ей во всем подражали? Если я и огрызалась, то не надо забывать, что находилась в трудном переходном возрасте от девочки к женщине. А после стрельбы, когда наши отношения были самыми плохими, стала одноглазым подростком с бушующими гормонами. Что с этим поделаешь?
– Ханна, где ты? Почему не идешь? – кричала сверху мать.
Она любила звать меня с другого конца дома – чаще из своей спальни – и ждала, что я сломя голову побегу к ней. Когда я являлась, объявляла, как она утомилась (ее обычное состояние), и требовала что-нибудь ей подать: чашку кофе, журнал «Домашний очаг» или вазочку с изысканной ореховой смесью.
– Иду, мама, – устало повторила я.
Наверху меня встретил знакомый запах смерти – неистребимый под крышей, постоянно требовавшей ремонта, с ее многочисленными печными трубами и сложной формы чердаком (даже у трудолюбивого отца не хватало рук на ее починку). Белки, бурундуки и летучие мыши находили лазейки внутрь, забивались в недоступные места и там со временем теряли волю к жизни.
(Ха-а-анна! Уолт, где девчонка?)
Я понимала, что испытывали зверьки. На верхней площадке лестницы на крюке висел мешочек с лавандой. Я прижала его к лицу и, прежде чем повернуть направо, в спальню родителей, глубоко вдохнула. Первое, что я увидела за дверью, был сидевший на кровати и подзывающий меня отец. Мать лежала поверх одеял, ее закутанная в толстый защитный кожух нога была подвешена на нескольких опорах. Картина мне сразу напомнила «Принцессу на горошине».
– Видишь, дорогая, я сломала ногу, – объявила мать безмятежным тоном. Затем жалобно скривилась, но я не сомневалась, что на самом деле ей хотелось запеть:
Мать похлопала по кровати рядом с собой, я села, и отец положил мне ладони на плечи.
– Ханна, в этом нет твоей вины, – произнесла мать.
Я недоумевающее уставилась на нее и ощутила нежное пожатие отца.
– Все твой чайный столик. Ты оставила его в комнате для отдыха. Я споткнулась и упала. Только не вини себя, милая.
Я вспомнила, что сказал Паули по поводу какой-то его вины, и сразу сообразила: столик оставила там не я. Пусть я еще не сформировалась в зрелую женщину, но давно уже не забавлялась игрушечными чаепитиями. Зато им часто пользовался Паули: столик имел удобную раскладывающуюся поверхность и ножки той же высоты, как у подносов для завтрака в постели.
– Придется помогать маме дома немного больше, чем обычно, – сказал отец.
И мне сразу пришла в голову мысль: не всем, только нам с тобой.
Мать взглянула так, словно ей стало больно за меня.
– Ты себя не терзай, Ханна.
Я ответила, несколько раз моргнув, и твердо пообещала:
– Не буду.
Мать выглядела расстроенной.
– Но ты действительно оставила этот столик прямо у меня на пути, где я могла о него споткнуться.
Что на это было ответить? Не сдавать же на заклание брата. Да и смысла в этом не было: пороки братьев не замечались в нашем доме, словно мать находилась под гипнозом и не видела того, что было прямо перед глазами: заплетающийся язык Бобби, запах травки из комнаты Паули, если он забывал выдыхать в окно.
– Прости, мама, – промолвила я.
Отец снова стиснул мне плечи.
– Ты не виновата Ханни-пчелка, только давай в будущем будем внимательнее. А пока маме потребуется больше помощи. Сделаешь для меня?
– Да, папа. – Обернувшись, я перехватила его взгляд, глаза лучились гордостью – так отец смотрел на меня каждый день.
– Славная девочка Ханни-пчелка. Поможешь приготовить сегодня обед?
– Конечно. Только я обещала заглянуть к Джен. Всего на час. Можно я тебе помогу, когда вернусь?
Перестав улыбаться, отец поморщился, и я услышала, как мать сказала:
– О, это совершенно невозможно.
Я повернулась к ней и увидела, что она буквально задохнулась от возмущения. Как мне пришло подобное в голову, когда она лежит со сломанной ногой?
– И не только сегодня, – продолжила мать. – Я в гипсе, и каждый день ты должна идти из школы прямо домой. Пока не поправлюсь, никаких Джен Снелл.
– Нет! – закричала я. – Сегодня ты должна меня отпустить. Я договорилась.
– Исключено, Ханна.
– Ну, пожалуйста!
– Все! – отрезала мать. – Ты с этой скучной девчонкой каждый день сидишь в автобусе, на уроках. О чем еще трепаться? Я тебя не отпускаю.
– Кэти может помочь (Кэти была нашей последней на тот момент домработницей).
