Филип вспыхнул, и какое-то мгновение казалось, что он тут же с жаром начнет убеждать Мэгги отказаться от этих слов. Но он овладел собой и произнес с напускным спокойствием:
– Ну что ж, Мэгги, если нам суждено расстаться, давайте забудем об этом хотя бы на полчаса; давайте еще немного поговорим – в последний раз.
Он взял ее за руку, и Мэгги не видела оснований отнять ее; его спокойствие только подтвердило ее уверенность, что она причинила ему сильную боль, и она хотела показать, что сделала это не по своей охоте. Рука об руку они прошли несколько шагов в молчании.
– Давайте сядем здесь на полянке, – сказал Филип, – где мы стояли в прошлый раз. Видите, шиповник уже осыпался, вся земля розовая от его лепестков.
Они сели у корней склонившегося ясеня.
– Я начал ваш портрет, Мэгги, вы – среди пихт, – сказал Филип, – поэтому позвольте мне как следует на вас посмотреть, пока вы здесь, – ведь больше я вас не увижу. Поверните, пожалуйста, голову вот так.
Это было сказано умоляющим тоном; жестоко было бы со стороны Мэгги отказать ему. И, как божество, весьма довольное тем фимиамом, что ему возносят, она обратила свое округлое, озаренное юностью лицо, увенчанное блестящей черной короной, к бледному, тонкому лицу юноши, глядящему на нее снизу вверх.
– Значит, я буду позировать для своего второго портрета, – сказала она, улыбаясь. – Он будет больше, чем первый?
– О да, гораздо больше. Я буду его писать маслом. Я изображу вас в виде дриады – высокой, сильной, смуглой, статной; она только что вышла прямо из пихты, вечером, когда стволы бросают на траву косые тени.
– Вы, кажется, больше всего сейчас увлекаетесь живописью, – да, Филип?
– Пожалуй, да, – ответил Филип довольно печально, – но я увлекаюсь слишком многим – кидаю в землю самые разные семена, а плоды моих трудов довольно жалки. Мое проклятие в том, что я наделен способностью чувствовать прекрасное во всех его многообразных проявлениях, но обделен способностью творить. Я люблю живопись и музыку; я люблю литературу – древнюю, и средневековую, и современную; я перепархиваю с предмета на предмет, а взлететь не в силах.
– Но разве не счастье иметь такие разносторонние вкусы… наслаждаться таким множеством прекрасных вещей, когда они тебе доступны? – задумчиво проговорила Мэгги. – Мне всегда казалось, что человек, одаренный только в одной области, похож на почтового голубя – это своего рода умная глупость.
– Мои разносторонние вкусы могли бы сделать меня счастливым, если бы я был такой, как все остальные люди, – с горечью сказал Филип. – Я мог бы достигнуть влияния и славы даже и без исключительных способностей, так же как все они; и во всяком случае, я мог бы довольствоваться теми простыми радостями, которые позволяют людям обходиться без радостей высоких. Я мог бы тогда найти приятным общество Сент-Огга. Но ничто не в силах окупить жестоких мук – моей платы за жизнь, – кроме такого таланта, который поднял бы меня над мертвой гладью провинциального существования. Да, еще одно – страстное увлечение – могло бы заменить мне талант.
Мэгги не слышала его последних слов: она старалась побороть ту неудовлетворенность, которую так часто испытывала раньше и которая вновь зазвучала в ее душе от слов Филипа.
– Я понимаю, что вы хотите сказать, – промолвила она, – хотя знаю гораздо меньше вас. Я раньше думала, что не смогу примириться с жизнью, если каждый завтрашний день будет походить на вчерашний, и мне всегда придется заниматься пустяками, и ничто великое не ждет меня впереди. Но, Филип, милый, я думаю, мы всего лишь дети под присмотром того, кто мудрее нас. Не правильнее ли всецело смириться с тем, что нам не все дано? Я нахожу в этом покой последние два-три года… я даже радость нашла в отказе от своей воли.
– О Мэгги, – с жаром произнес Филип, – вы заключаете себя в стены узкого фанатизма и только обманываете сами себя, потому что этим путем избежать страданий можно, лишь притупив все лучшие способности, дарованные вам природой. Радость и мир – не в смирении: смирение – это добровольное приятие боли, которая не утихает и – вы это знаете – никогда не утихнет. Не смирение, а атрофия чувств и мыслей – вот к чему может привести ваше желание ничего не знать, закрыть все пути, которые позволили бы вам познакомиться с окружающей жизнью. Я не хочу смирения: боюсь, жизнь слишком коротка, чтобы выучить этот урок. И вы, Мэгги, вы тоже не достигли смирения, вы просто пытаетесь усыпить свой ум и сердце.
