– Ах, мэм, уж больно мне не хочется… право слово, – сказал Боб, медленно опуская тюк на ступеньку и неохотно принимаясь его развязывать. – Но коли вы приказываете, будь по-вашему. (Он уже рылся в тюке.) Я и не жду, что вы у меня что-нибудь купите… Я бы этого даже не хотел… Подумайте о бедных женщинах, там, в деревнях, что и на сто шагов не отходят от дома… Жаль было бы, кабы кто перехватил их покупку. Для них сущий праздник, когда они видят меня с моим тюком… а мне уже не достать для них таких товаров. По крайности сейчас, ведь я иду в Лейсхем. Ну вот, поглядите, – продолжал Боб, теперь уже быстро вынимая из тюка пунцовый шерстяной платок, на котором в одном углу была вышита гирлянда, – у любой девушки слюнки потекут, стоит ей только на него взглянуть, а цена – всего два шиллинга. И почему? Да потому, что он немного трачен молью с этого края, где нет вышивки. Право же, мне думается, Бог для того и создал моль, да еще плесень, чтобы красивые женщины, у которых негусто денег, могли покупать товары по дешевке. Ведь кабы не моль, эти платки все до единого были бы проданы богатым леди вроде вас, мэм, по пять шиллингов за штуку, и ни на фартинг дешевле. А что делает моль? Она выедает три шиллинга так, что и оглянуться не успеешь, и тогда бродячий торговец вроде меня может закупить их для бедных девушек, что живут в темных домишках под соломенной крышей, чтобы платки горели там как пламя. Да что говорить! Поглядеть на такой платок – все равно что у огня посидеть!
Боб отвел руку с платком назад, чтобы им можно было полюбоваться издали, но миссис Глегг резко прервала его.
– Кому нужен огонь в такое время года? Отложи эти цветные тряпки… дай мне посмотреть на твой тюль, ежели только он у тебя есть.
– Э, мэм, не говорил разве я, как оно будет, – сказал Боб, отбрасывая платок в сторону и всем своим видом выражая отчаяние. – Я так и знал, вам и глядеть тошно на жалкие товары, которые я ношу в тюке. Вот, к примеру, штука узорчатого муслина – ну к чему вам его показывать? Все равно что показать обед бедного фермера – только испортить вам аппетит. Тут в середине есть кусок – не больше ярда, – где не отпечатался узор… а муслин такой, что сама королева Виктория не постыдилась бы надеть, провались я на этом месте, но… – Тут Боб отбросил материю за спину на траву, словно желал избавить миссис Глегг от этого зрелища, – купит его жена молочного торговца в Фиб-Энде – вот куда он пойдет, десять шиллингов за всю штуку, за десять ярдов, вместе с попорченным, а стоил бы двадцать пять шиллингов – ни на пенни дешевле. Но я молчу, мэм, – что вам такой муслин? Вы можете позволить себе заплатить втрое дороже за товар, который и вполовину не так хорош. Вы говорили о тюле; что ж, у меня есть кусок, да вы только посмеетесь над ним…
– Дай-ка мне этот муслин, – сказала миссис Глегг, – он темно-желтый… Я питаю слабость к желтому цвету.
– Да ведь это попорченный кусок, – запротестовал Боб, словно самая мысль о нем внушала ему отвращение. – Он вам ни к чему, мэм… вы отдадите его кухарке. Я знаю, отдадите, а жаль – она будет в нем выглядеть как настоящая леди… Он слишком хорош для служанки.
– Достань его и посмотрим, как ты его отмеришь, – повелительно произнесла миссис Глегг.
Боб повиновался с напускной неохотой.
– Видите, сколько тут лишку, – сказал он, указывая на оставшиеся пол-ярда, в то время как миссис Глегг занялась осмотром испорченного куска материи и, откинув голову, старалась определить, будет ли заметен изъян издалека.
– Даю шесть шиллингов, – сказала она, бросая муслин на стол с таким видом, словно это ее последнее слово.
– Ну не говорил я, мэм, что показывать вам эти товары – только оскорблять ваши чувства? Вас от этого попорченного куска с души воротит, я вижу, что воротит, – сказал Боб, молниеносно заворачивая муслин и, по-видимому, готовый снова увязать весь тюк. – Раньше, когда вы жили в каменном доме, не такие были товары. Торговля вразнос теперь уж не та, я же вам говорил – мои товары для простых людей. Миссис Пеппер даст мне за него десять шиллингов и будет жалеть, что я не принес больше. Эта материя очень ноская, краски не выцветут, покуда нитки не расползутся в лохани для стирки, а этого даже я не дождусь.
– Ладно, семь шиллингов, – сказала миссис Глегг.
