– У него всю ночь болела голова, но он не жаловался, что ему стало хуже. Он только вдруг сказал: «Бесси, позови детей. Скажи им, чтоб они поторопились».
Едва начинало светать. В своих холодных спальнях Мэгги и Том поспешно накинули платье и почти одновременно подошли к комнате отца. Отец ждал их: лицо его искажала гримаса боли, но в тревожном взгляде светилось сознание. Миссис Талливер, испуганная, дрожащая, стояла в ногах кровати, лицо ее казалось измученным и постаревшим – ведь она почти не спала в эту ночь. Мэгги первая подбежала к постели, но отец обратил глаза к Тому, который подошел и стал с ней рядом.
– Том, сынок, думается мне, я больше не встану… Этот мир был мне не по силам, но ты сделал что мог, чтобы со всеми сквитаться. Пожми мне еще раз руку, сынок, пока я не ушел от вас.
Отец и сын соединили руки и мгновение глядели друг на друга. Затем Том сказал, стараясь, чтобы голос его звучал твердо:
– Нет ли у тебя какого-нибудь желания, отец, которое я мог бы выполнить, когда…
– Да, сынок… Постарайся откупить нашу мельницу.
– Хорошо, отец.
– И твоя мать… Постарайся загладить перед ней мою вину… И вот еще дочка…
Отец обратил взор на Мэгги, и в его взгляде еще сильнее проступила тревога, а она опустилась на колени, чтобы быть ближе к дорогому, изборожденному морщинами лицу того, кто в течение долгих лет был для нее предметом глубочайшей любви и источником тягчайших испытаний.
– Ты должен позаботиться о ней, Том… Не тревожься, моя дочушка… Придет кто-нибудь, кто будет любить тебя и не даст тебя в обиду… И ты должен быть хорош с ней, сынок. Я был хорош со своей сестрой. Поцелуй меня, Мэгги… Полно, Бесси… Ты уж постарайся, наскреби на кирпичную могилу, Том, чтобы мы с матерью могли лежать рядом.
Сказав это, он отвел от них взгляд и несколько минут лежал молча, а они стояли, глядя на него, не осмеливаясь шевельнуться. Уже наступило утро, и они видели, что лицо его становится все более тяжелым, взор все более тусклым. Наконец он посмотрел на Тома и сказал:
– Я своего дождался – отстегал его. Это было только справедливо. Я всегда хотел справедливости.
– Но, отец, милый отец! – воскликнула Мэгги в невыразимом волнении, пересилившем даже ее горе. – Ты ведь прощаешь его… ты всех теперь прощаешь?
Он не перевел на нее взгляда, но ответил:
– Нет, доченька. Я не прощаю его… При чем тут прощение? Я не могу любить негодяя…
Голос его стал глуше; но он хотел еще что-то добавить и вновь и вновь шевелил губами, силясь заговорить. Наконец слова с трудом проложили себе путь:
– Разве Всевышний прощает мошенников?.. Но коли и так, Он все равно будет милостив ко мне.
Руки его беспокойно задвигались, точно он хотел сбросить давящий его груз. Два или три раза с губ его сорвались отрывочные слова:
– Этот свет… не под силу… честный человек… мудреный…
Скоро слова превратились в невнятное бормотание; глаза померкли; затем воцарилось безмолвие.
Но не смерть. Час или даже больше грудь его вздымалась, слышалось громкое хриплое дыхание; но постепенно оно становилось медленнее, а лоб его покрылся холодным потом.
Наконец наступила полная неподвижность, и бродившую в потемках душу бедного Талливера навеки перестала тревожить мучительная загадка жизни.
Сразу прибежали, чтобы помочь, Люк с женой; приехал доктор Тэрнбул, но, увы, слишком поздно – их всех опередила смерть.
Том и Мэгги вместе сошли в комнату, где стояло опустевшее кресло отца. Глаза их обратились в ту сторону, и Мэгги сказала:
– Том, прости меня… не будем никогда ссориться.
И они прильнули друг к другу, и слезы их смешались.
Прекрасно обставленная гостиная, где стоит открытый рояль и за окнами виднеется сад, отлого спускающийся к лодочной пристани на берегу Флосса, принадлежит мистеру Дину. Грациозная маленькая леди в трауре, склонившая светло-каштановые локоны над вышиванием, которым заняты ее прилежные пальчики, – это, конечно, мисс Люси Дин, а блестящий молодой человек, нагнувшийся, чтобы щелкнуть ножницами под самым носом у миниатюрного кинг-чарльза[83], примостившегося на туфельке этой юной леди, – не кто иной, как мистер Стивен Гест. Его бриллиантовый перстень, и аромат розового масла, и беспечно праздный вид в двенадцать часов дня являют собой изящное и благоуханное доказательство процветания маслобойной фабрики и самой крупной судовой верфи Сент-Огга.
На первый взгляд проделка с ножницами кажется весьма невинной, но вы, со свойственной вам проницательностью, тотчас же догадаетесь, что здесь таится некий замысел, делающий честь этому высоколобому и длинноногому молодому человеку: как видите, Люси понадобились ножницы, и она нехотя откинула назад локоны, подняла мягкие карие глаза и, подарив кокетливой улыбкой того, чье лицо находится почти на уровне ее колен, сказала, протягивая розовую, как раковина, ладонь:
– Верните мне, пожалуйста, ножницы и, если вы способны пожертвовать своим удовольствием, перестаньте дразнить мою бедную Минни.
