Но освободить пальцы от злополучных ножниц не так-то просто, и Геркулес с беспомощным видом протягивает свою попавшую в ловушку руку:
– Проклятые ножницы! Избавьте меня от них. У них какие-то нелепые кольца.
– У вас ведь есть вторая рука, – лукаво говорит Люси.
– Да, но я не левша.
Люси смеется, и ножницы мигом оказываются у нее в руках; но это сопровождается таким нежным прикосновением ее пальчиков, что мистер Стивен Гест, как и следовало ожидать, склонен повторить свою проделку da capo[84]. И он не спускает глаз с ножниц, чтобы, улучив минуту, снова завладеть ими.
– Нет, нет, – сказала Люси, засовывая их за пяльцы, – они больше не попадут к вам в руки, вы и так искривили их. И не надо дразнить Минни, не то она опять заворчит. Сядьте прямо и постарайтесь вести себя благоразумно – тогда я расскажу вам одну новость.
– Какую? – спросил Стивен, откинувшись в кресле и свесив через спинку правую руку.
Вздумай художник запечатлеть его в этой позе, получился бы превосходный портрет двадцатипятилетнего молодого человека весьма незаурядной наружности, с высоким лбом, волнистыми, словно густая рожь, короткими темно-каштановыми волосами, прямыми, четко очерченными бровями и взглядом, вместе и пылким и насмешливым. – Что-нибудь очень важное?
– Да, очень. Угадайте.
– Вы придумали новое блюдо для Минни, и она теперь будет ежедневно получать три миндальных печенья с десертной ложкой сливок.
– Вот и не угадали.
– Тогда, быть может, пастор Кен призывал в своей проповеди не слишком увлекаться пышными юбками и рукавами, и вы, дамы, обратились к нему с петицией, где сказано, что это требование церкви слишком сурово и не под силу ни одному верующему?
– Фи, и вам не стыдно? – проговорила Люси, строго поджимая губки. – Какой же вы недогадливый! А мне казалось, вы поймете меня с полуслова; ведь я совсем недавно упоминала об этом в разговоре.
– О чем только вы не упоминали совсем недавно! Неужели, довольствуясь лишь этим обстоятельством, я должен тотчас же узнавать, о чем идет речь? Вот оно – женское тиранство!
– Я знаю, вы считаете меня глупенькой.
– Я считаю вас очаровательной.
– И мое очарование состоит главным образом в моей глупости?
– Этого я не говорил.
– Но ведь мне хорошо известно, что вы предпочитаете недалеких женщин. Вас выдал Филип Уэйкем: как-то в ваше отсутствие он сказал мне об этом.
– О, я знаю, Филип в этом вопросе непримирим: можно подумать, что речь идет о чем-то касающемся его лично. Должно быть, он томится по какой-нибудь незнакомке, по некой возвышенной Беатриче, повстречавшейся ему за границей.
– Кстати, – сказала Люси, отрываясь от вышивания, – мне только что пришло в голову, что я так и не выяснила, как отнесется моя кузина Мэгги к присутствию Филипа. Ее брат не желает с ним встречаться; Том не переступит порога, если ему заранее будет известно, что у нас Филип. Возможно, и Мэгги не захочет его видеть. Тогда, увы, мы не сможем больше петь наши трио.
– Что! К вам приезжает ваша кузина? – воскликнул Стивен, и на лице его промелькнула тень неудовольствия.
– Да, это и есть та самая новость, которую вы не смогли угадать. Мэгги хочет отказаться от места, где она, бедняжка, пробыла почти два года – с тех пор, как умер ее отец, – и погостить у меня месяц-два… а может быть, и больше.
– И я должен выразить радость по этому поводу?
– О, вовсе нет, – сказала Люси, задетая за живое, – для меня это большая радость, но вы совсем не обязаны разделять ее. Я люблю Мэгги больше всех моих подруг!
– Надо полагать, после приезда вашей кузины вы будете с ней неразлучны. И мы ни на минуту не сможем оставаться с вами наедине, разве что вы подыщете ей поклонника, который хоть изредка пожелает составить ей компанию. Да – а чем прогневил ее Филип? Он был бы в этом случае незаменим.
– Всему виной ссора между ее отцом и отцом Филипа. Кажется, с этим связаны очень грустные обстоятельства. Но я так до конца и не знаю, что произошло. Моему дядюшке Талливеру не повезло, и он разорился. Как видно, он считал, что мистер Уэйкем причастен к этому. Мистер Уэйкем купил Дорлкоутскую мельницу, а мельница эта досталась дяде по наследству, и он прожил там всю свою жизнь. Вы помните дядю Талливера, не правда ли?
– Нет, – ответил Стивен с высокомерной небрежностью. – Имя мне, правда, известно, и, возможно, я знал этого человека по виду, но в моем сознании одно с другим не связывается. Таким же образом мне знакома добрая половина людей в нашей округе.
