Мэгги, со всегдашней своей порывистостью, хотела немедленно дать понять Филипу, как должны сложиться их отношения, но тут же оборвала себя. События, происшедшие сразу же после того, как он сказал ей о своей любви, были настолько мучительны, что у нее не хватило духу первой заговорить о них. Ей казалось, что даже простое упоминание о брате, так жестоко оскорбившем Филипа, неизбежно причинит ему боль. Но Филип, весь поглощенный мыслями о ней, был в этот миг нечувствителен ко всему на свете.
– Значит, мы можем быть хотя бы друзьями, – проговорил Филип.
– А ваш отец не станет возражать? – спросила Мэгги, отнимая руку.
– Никто не властен заставить меня отказаться от вас, Мэгги, если только вы сами того не пожелаете, – сказал Филип, краснея. – Отец не сможет повлиять на это мое решение. Я не подчинюсь ему.
– Тогда ничто не мешает нашей дружбе; мы будем встречаться друг с другом, разговаривать все то время, что я буду гостить у Люси. Мне придется скоро уехать, даже очень скоро, – как только я найду место.
– Это так неизбежно, Мэгги?
– Да, мне не следует долго оставаться здесь; потом будет очень трудно привыкать к той жизни, к которой я рано или поздно должна буду вернуться. Я не хочу ни от кого зависеть и не могу жить у брата, хотя он очень добр ко мне. Том готов обо мне заботиться, но для меня это было бы невыносимо.
Филип какое-то время молчал, затем проговорил прерывающимся, высоким голосом, который выдавал сдерживаемое волнение:
– Разве нет другого выхода, Мэгги? Неужели вы навсегда обрекаете себя на эту жизнь – вдали от тех, кто вас любит?
– Да, Филип, – ответила она, как бы оправдываясь и моля его поверить, что иного выбора у нее нет. – Вo всяком случае, пока не изменятся обстоятельства. Что будет дальше, я не знаю. Но я все чаще склоняюсь к мысли, что любовь не принесет мне счастья. В моей жизни она всегда переплеталась со страданием. О, если бы я могла создать себе мир вне любви – как мужчины!
– Вы опять возвращаетесь к прежней мысли, Мэгги, – правда, облекая ее в новую форму, – к той мысли, против которой я всегда восставал, – сказал Филип с оттенком горечи. – Вы боитесь страдания и ищете покоя в самоотречении, а это значит – искалечить и изуродовать себя. Что было бы со мной, попытайся я избегнуть страданий? Мне оставалось бы только призвать на помощь презрение и цинизм, если бы, конечно, я не впал в своего рода манию величия, вообразив, что, коль скоро я не любим людьми, я любимец небес.
Филип говорил все с большей и большей горечью; слова его были не только ответом Мэгги – в них он изливал чувства, владевшие им в эту минуту. Он испытывал мучительную боль. Гордость и деликатность удерживали его от какого бы то ни было намека на слова любви, на любовные обеты, которыми они когда-то обменялись. Ему казалось, что этим он как бы напомнит Мэгги о ее обещании, как бы прибегнет к недостойному, на его взгляд, принуждению. Филип не разрешал себе даже сказать, что сам он не изменился, ибо это тоже походило бы на мольбу. Его любовь к Мэгги больше, чем все иные чувства, носила отпечаток болезненно преувеличенного представления о собственной неполноценности: он думал, что Мэгги, что все вокруг только так и воспринимают его.
В Мэгги громко заговорила совесть.
– Вы правы! – воскликнула она с тем же детским раскаянием, что и прежде, когда он в чем-нибудь укорял ее. – Я знаю, что вы правы. Я слишком много думаю о своих чувствах и недостаточно о чувствах других – о ваших, Филип. Если бы вы всегда были со мной, чтобы бранить и поучать меня! Как много сбылось из того, что вы мне предсказывали!
Мэгги, пока говорила, облокотилась на стол и, опустив голову на руки, смотрела на Филипа с виноватой нежностью, как бы признавая его превосходство; он ответил ей взглядом, выражение которого постепенно обрело для нее свой смысл: ей показалось, что в нем сквозит понимание… Неужели же Филипу удалось проникнуть в то, что сейчас вспомнилось ей? В то, что было связано с возлюбленным Люси? Эта мысль заставила Мэгги содрогнуться, ибо внесла ясность в ее положение и по-новому осветила все происшедшее накануне вечером. Почувствовав в сердце тяжесть, порой сопровождающую внезапную душевную боль, Мэгги невольно убрала руку со стола и изменила позу.
– Что с вами, Мэгги? Что-нибудь случилось? – спросил Филип с неизъяснимым беспокойством: он всегда готов был рисовать в трагическом свете все, что касалось их обоих.
– Нет… ничего, – сказала Мэгги, напрягая всю свою волю. Нельзя допустить, чтобы у Филипа родилась эта чудовищная мысль; она должна гнать ее и от себя. – Ничего, – повторила Мэгги. – Это только игра воображения. Помните, вы когда-то говорили, что рано или поздно мне придется расплачиваться за свое отречение от жизни, – кажется, вы так это называли? Ваши слова оправдались. Я слишком страстно предалась музыке и всем прочим удовольствиям, как только они представились мне.
