Я боюсь сказать, но почти уверен, что если б, она знала только, как занят ею был этот наглый, самоуверенный Свивен, она почувствовала бы невольно какое-то тайное удовольствие; если б она знала, как он ежеминутно переменял тактику, то решался обходиться с нею с холодным равнодушием, то жаждал нетерпеливо какого-нибудь малейшего знака сочувствия с ее стороны, жаждал перемолвить словечко с нею или поменяться взглядом. Скоро представился ему случай исполнить свое желание. Кончив трио, они принялись за «Бурю». Магги понадобилась скамейка и она отправилась за нею на другой конец комнаты. Стивен, который в эту минуту не пел и следил за всеми ее движениями, бросился к скамейке и понес ее с таким видом покорной мольбы, что Магги невозможно было не отвечать ему взглядом, полным благодарности. К тому же видеть у своих ног человека, чрезвычайно самонадеянного, уставляющего скамейку с видом смиренной покорности и с заботливостью спрашивающего: «не дует ли тут между камином и окошком, и, не подвинуть ли рабочего столика» – все это не может не вызвать некоторой коварной нежности во взгляде женщины, изучающей жизнь в молодости таким завлекательным образом. Для Магги, к тому же, это было в диковинку: это был новый элемент в ее жизни и потому неудивительна ее жажда, чтоб ею восхищались, возродилась с новой силой. Это нежное участие заставило ее взглянуть на человека, преклоненного перед ней, и сказать: «нет, благодарствуйте!» При этом ничто не могло воспрепятствовать этому обмену взглядов быть восхитительным для обоих, подобно тому, как это было и накануне.
Все это продолжалось минуты две и не казалось более простой учтивостью. Люси, занятая пением, едва это – заметила, за то Филипп, бывший уже в таком расположении духа, что всякое незначащее обстоятельство принимало для него огромные размеры, очень хорошо – заметил неожиданное волнение в Стивенсе и мгновенную перемену в лице Магги. Лицо ее ясно выражало как бы отблеск его волнение, и Филиппу показалось это так странно после прежней излишней и натянутой холодности, что он не мог не приписать этого какой-нибудь горькой для него причине. Голос Стивена, раздавшийся громко по комнате, потряс его нервы, как бы звон железного листа; он с трудом удержался, чтоб не разразиться в фальшивейшем аккорде. Он не имел никакого основания предполагать какие-нибудь отношение между Стивеном и Магги. Рассудок это твердил ему и он хотел тотчас идти домой, чтоб на свободе обдумать эти обманчивые признаки и удостовериться в их ничтожности. В то же время он хотел и остаться, пока Стивен останется, чтоб. присутствовать всегда при свидании Стивена и Магги. Ему казалось так естественно, даже неизбежно, чтоб каждый человек, видевший Магги, полюбил ее. Нельзя было ожидать счастья Магги, если б она была обольщена и полюбила Стивена; и эта мысль ободрила Филиппа и позволила ему взглянуть на свою любовь к ней, как на нечто не столь неравное. Под влиянием этой внутренней борьбы, он начинал играть фальшиво, к крайнему удивлению Люси, но мистрис Теливер, войдя, позвала их завтракать, и потому они тотчас оставили музыку.
– А! мистер Филипп, – сказал мистер Дин, когда они вошли в столовую: – как давно я вас не видал! Скажите: отец ваш, кажется, не дома? Я заходил к нему на днях и мне сказали, что его нет в городе.
– Он ездил на несколько дней по делам в Медпорт, – отвечал Филипп: – но он уже воротился.
– Что он, все еще так же горячо занимается своей фермой? Это его слабость?
– Кажется, – сказал Филипп, несколько удивленный интересом, который выказывал мистер Дин к делам отца его;
– Я думаю, продолжал мастер Дин: – у него есть земля и по сю а по ту сторону реки?
– Да.
– А! – сказал мистер Дин, раздавая паштет: – я полагаю его слабость к фермерству ему не дешево обходится. Вот я так ни к чему не имел особой слабости и никогда не поддался бы такому влиянию. Но самые опасные слабости те, которыми люди предполагают еще нажиться: они вытряхивают все свои деньги, как зерно из мешка.
Люси сделалось несовсем ловко при этой кажущейся, неосновательной критике расходов мистера Уокима. Разговор на этом остановился и мистер Дин молчал во все время завтрака, занятый какою-то глубокою думою. Люси, привыкшая следить за всеми словами отца и имея сильные причины интересоваться всем, что касается Уокимов, почувствовала какое-то необыкновенное любопытство узнать, что заставило ее отца говорить так с Филиппом. Его последующее молчание заставило ее подозревать, что он на это имел уважительные причины.
С этой мыслью она прибегла к всегдашнему ее плану, когда она хотела спросить у отца что-нибудь обыкновенное. После обеда она удалила, под благовидным предлогом, из комнаты мистрис Теливер и сама уселась на низеньком стуле у ног отца. Такие минуты мистер Дин полагал самыми приятными в его жизни, плодами своих достоинств и заслуг, несмотря на то, что Люси, не желая, чтоб ее волосы были напудрены табаком, всегда начинала с того, что прятала его табакерку.
