Боб был в это время сам дома. Какая-то тяжелая грусть давила его сердце, несмотря на радость и гордость, которые он чувствовал при виде двухмесячного своего малютки, веселого и прелестнейшего существа, когда-либо, родившегося у принца или рабочего человека. Он, может быть, не смекнул бы так скоро и не понял бы двусмысленного положения Магги и мистера Стивена Геста на пристани в Медпорте, если б он не был свидетелем впечатление, произведенного на Тома его рассказом, когда он счел за нужное пойти объявить о том, что он видел. С тех пор каждое обстоятельство, каждая малейшая подробность, сколько-нибудь касавшаяся до побега Магги или бросавшая на него подозрительную тень, пересуженная и перетолкованная в порядочном обществе Сент-Оггса, переходила в нижние слои обитателей и становилась достоянием и предметом обыденных толков кучеров и уличных мальчишек, так что, когда он отворил двери своей хижины и увидел стоявшую перед ним Магги, изнемогавшую от горя и усталости, первый вопрос, который пришел ему на ум и который, впрочем, он посмел сделать только самому себе, был: «где же мистер Стивен Гест?» Боб, с своей стороны, надеялся, что он не избегнет самого жаркого уголка того убежища, подразумеваемого и существующего на том свете для людей, которые, по всей вероятности, не на хорошем счету там.
Квартира была порожняя; обе, мистрис Джекин-старшая и мистрис Джекин-младшая, получили приказание приготовить все как можно поспокойнее для «старой мистрис и для молодой мисс» – увы! она все еще была «мисс». Изобретательному Бобу казалось трудно разрешить, каким образом произошел такой исход, каким образом мистер Стивен Гест мог от нее уехать, или позволить ей его оставить, когда он имел способы удержать ее при себе? Но он был молчалив, держал это про себя и даже не позволял жене своей делать ему вопросы насчет этого обстоятельства, питая к Магги те же рыцарские чувства, как в те дни, когда он подарил ей столь памятные книги.
Однако ж, через день-другой мистрис Теливер отправилась опять на мельницу на несколько часов, чтоб присмотреть за домашним хозяйством Тома. Это было желание Магги. После первого, сильного порыва чувств, бывшего следствием того, что она уже не нуждалась в деятельной поддержке своих расстроенных нервов, ей не так необходимо становилось присутствие матери; она даже желала оставаться наедине с своим горем; но она осталась в одиночестве недолго в старой гостиной, которой окошки выходили на реку: скоро кто-то постучал в дверь; повернувшись своим грустным лицом в ту сторону, она проговорила: «войдите!» Боб вошел в комнату, неся на руках ребенка; Мумис следовал за ним.
– Мы уйдем, если мы вам помешали, мисс, – сказал Боб.
– Нет, – сказала Магги тихим голосом, желая улыбнуться.
Боб притворил за собой дверь и, сделав несколько шагов, стал перед ней.
– Вы видите, у нас есть маленький, мисс, и я желал бы, чтоб вы на него взглянули и взяли его немного на руки, если будет на то ваша милость. Потому мы осмелились назвать его вашим именем. Обратите на него немного внимание.
Магги была не в состоянии говорить; она молча протянула руки, чтоб взять ребенка в то время, как Мумис громко обнюхал ее, желая удостовериться, будет ли такое перемещение безопасно. Сердце Магги приятно забилось при этом предложении и при этих простосердечных словах: она очень хорошо поняла, что все это было сделано для того, чтоб показать ей сострадание и уважение.
– Сядьте, Боб, – сказала она сейчас же.
Он молча сел, находя, что язык его был как-то необыкновенно неповоротлив, и отказывался вовсе выразить то, что он бы желал сказать.
– Боб, – продолжала она после нескольких минут, не спуская глаз с ребенка и тщательно поддерживая его, как будто боясь, чтоб он не выскользнул из ее рук: – у меня до вас есть просьба.
– Не говорите такие вещи, мисс, – сказал Боб, тормоша Мумиса за шерсть: – если я в состоянии для вас что-нибудь сделать, это будет для меня награждением за дневные труды.
– Я бы желала, чтоб вы сходили к пастору Кенну, повидались с ним и переговорили, сказали бы ему, что я здесь, что я ему буду очень благодарна, если он придет ко мне, пока мать моя еще не возвратилась; она не придет домой прежде вечера.
– О, мисс! я бы это в одну минуту сделал, отсюда два шага; но у пастора Кенна жена лежит мертвая: ее должны завтра хоронить; умерла-то она в тот самый день, как я воротился из Медпорта. Какая досада, что она именно теперь умерла, когда вам его нужно! Едва ли я могу идти к нему сегодня.
– О, нет, Боб! – отвечала Магги: – мы должны это отложить на несколько дней еще, до-тех-пор, пока вы не услышите, что он уж выезжает. Но, пожалуй, он совсем из города уедет, далеко отсюда, прибавила она с выражением нового уныние и печали при этой мысли.
