Не успела девочка хоть что-то возразить или добавить к сказанному, как из-за ели выплыло двенадцать мрачных силуэтов. Они выглядели, как большие, в рост человека куски пыльной, разодранной в клочья мешковины. Сквозь их бесчисленные дыры можно было без труда рассмотреть окружающее. В верхней части каждого, то ли скрытые обрывками ткани, то ли беспорядочными нечесаными космами угадывались бледные, похожие на черепа оскаленные лики. Сначала эта отталкивающая ветошь безвольно полоскалась в воздухе, а потом будто ожила. Боковые лоскутья раскинулись подобно рукам в стороны, и фигуры заскользили в направлении девочки. Внешне схожие между собой они, тем не менее, вели себя и двигались по-разному. Катя вдруг снова вспомнила сказки Афанасьева и, кажется, начала различать этих несусветных злюк. Одна безостановочно тряслась; значит, именно она – Озноба. Другая заходилась надсадным кашлем; эта, наверное, Грудица. Третья закручивалась винтом; понятно, Костоломка. Четвертая время от времени сгибалась в поясе и подтягивала колени к животу; ни дать, ни взять, Скорчея.
«Фу! – поймала себя на мысли девочка. – Время нашла всю эту гадость поименно перечислять! Делать что-то надо!».
И она предостерегающе выставила вперед руку с наузом. Лихорадки задергались, зафыркали и принялись заходить то с одной, то с другой стороны. Приблизиться они не смели, но и не оборачивались вспять. Катя упорно продолжала оставаться на месте. Покружив так некоторое время и убедившись в тщетности своих усилий, трясавицы вдруг проделали следующее: резко и с шумом колыхнули своим рваньем. Со стороны звуком и движением это очень походило на то, как обычно на улице яростно вытряхивают половики. И действительно, вокруг них разом образовалось густое облако то ли пыли, то ли болезнетворных спор.
«У-у, – вздрогнула Катя, – только этого мне сейчас не хватает, заразиться чем-нибудь! Тут – не дома, никто в уютную постель не уложит, малиновым вареньем вдоволь лакомиться не разрешит!».
Она невольно начала пятиться. Лихорадки победно взвыли и вновь сотряслись. На этот раз пыли не было – за их спинами распахнулись отвратительные перепончатые крылья. На концах они были увенчаны крючковатыми отростками наподобие замкнутых когтей. Именно ими они по зимнему времени цепляют зазевавшихся путников и притягивают к себе, чтобы вдохнуть в них болезни и недуги. Кожистые поверхности мощно взмахнули, трясавицы оторвались от земли и помчались к девочке. Та, понимая, что такому натиску противостоять уже невозможно резко развернулась и бросилась наутек. Следом за ней, сокрушая крыльями окоченевшие ветки и сучки, рассыпая мутные заразные клубы с воем и хохотом неслись лихорадки.
Девочка мчалась изо всех сил. Неизвестно, сколько продолжалась бы эта безумная гонка и чем закончилась, если бы неожиданно лес не сотрясся от грозного окрика Трескуна.
– Эй, хватит зря силы на одну девчонку тратить! – прогудело откуда-то издалека. – Вся зима впереди, целые селенья выкосить можно! Отогнали и будет!
Трясавицы разочарованно заскулили, захныкали и, судя по начавшим удаляться звукам, повернули обратно.
Катя продолжала бежать, не сбавляя темпа, и скоро достигла поляны, где ее поджидали звери. Судя по их виду, они были порядком напуганы.
– Там что было-то?! – поеживаясь, настороженно спросил медведь. – Такой рев стоял, хохот, визг, что у нас аж поджилки трястись начали! Мы уж исказнились все, что тебя к этому злодею послали!
Он окинул взглядом девочку и облегченно вздохнул:
– Хорошо, что невредимая вернулась!
– Ну да, – раздосадовано ответила Катя, – только не получилось ничего. Он, во-первых, упрямый страшно. Во-вторых, Лихорадок на меня напустил. Они такие противные да еще заразные, я и убежала. Потому что мне сейчас болеть никак нельзя.
Звери грустно опустили головы, а небольшая серая мышка не выдержала и даже всхлипнула.
– Что ж, делать нечего, – сокрушенно вымолвил медведь. – Была надежда, что хоть кто-то нашей беде поможет. Да, видно, никому с Трескуном не совладать. Придется с насиженного места уходить, в другой лес подаваться, где он не властвует.
– Ага, – пискнула мышка, – ждут нас там, как же! Своих едоков полно, а тут мы еще!
– Поплачемся, попросимся, – печально сказал медведь, – глядишь и пустят. А что делать-то?
– Если уговорам не поддается, напугать его надо, как следует, чтобы ушел! – заявила мышка тоненьким голоском и решительно напрягла хвостик.
– Вот и напугай, – хмыкнула лиса, – ты у нас, ух, какая грозная! – и облизнулась.
– Да хватит тебе! – одернул ее медведь. – Не до того сейчас! – И добавил: Как пугать-то, коли он не боится никого?
Он задумался и поскреб когтистой лапой нос. Катя машинально уловила это движение, и тут ее осенило!
– Постойте! – крикнула девочка. – Сейчас кое-что попробуем!
И она от души почесала затылок.
– Ну и чего ты меня в эту холодину зазвала? – послышался над ее ухом знакомый сварливый голос. – Не дело после теплой кухни сразу на мороз выскакивать. Так и простудиться недолго.
– Дзяд, миленький, хорошенький, не сердись, выручай! – зачастила Катя. – Скажи, чего Трескун боится?
