Картину написал любимый придворный художник королевы. Он изобразил Реми во всей красе, и довольно точно: парадный мундир со звездами и бабочками, небрежно спадавшие на грудь золотистые локоны, совсем юное, но уже такое волевое лицо, решительный взгляд. Портрет был, несомненно, прекрасен. Ни у одного здравомыслящего человека язык бы не повернулся назвать его кошмаром!
– Из-за него я плохо сплю, – без зазрения совести ответил Микель, тоже остановившись.
– Неужели? Вчера ночью ты дрых без задних ног! – выплюнул Реми.
Шерьер развернул своего вороного и уставился на короля. Глаза в глаза.
– Так вы снова влезли в мою комнату и на сей раз стащили все, до чего дотянулись ваши шаловливые пальчики?
Инстинкт самосохранения кричал, что нельзя раздувать вражду, это опасно. Но не мириться же с оскорблением? Да еще и высказанным намеренно уничижительным тоном!
– О, я понял, – неожиданно для самого себя произнес Реми. – Мой парадный портрет будит твою зависть, вот тебе и не спится. – Он махнул рукой и отвернулся. – Что ж, вечером пришлю кого-нибудь за картиной.
Он уже собрался пустить солового в галоп, когда Микель подъехал к нему вплотную и резко развернул к себе. Глаза его горели презрением.
– Я скажу это один раз. Внимательно послушайте и запомните, – вкрадчиво произнес он, будто объясняя урок бестолковому ученику. – Вы вызываете у меня массу разнообразных чувств. Но среди них вы не найдете того, о котором только что говорили, даже если вся ваша казна перекочует в мои карманы. Мое к вам отношение однозначно и не требует объяснений. – Микель наклонился к самому уху короля и выдохнул: – Я вас ненавижу.
По спине Реми пробежал холод, в него будто разом вонзили тысячу игл, и откуда-то повеяло мандаринами. Не успел он придумать едкий ответ, как наглый шерьер уже пустил коня в карьер и ускакал далеко вперед.
Весь день до самого вечера он не показывался Реми на глаза. Ближе к ночи в дверь Микеля постучали. На пороге стоял один из личных слуг короля. Он поклонился и сказал:
– Его величество велел забрать из вашей комнаты портрет и передать вам послание.
Слуга протянул шерьеру листок, нежно пахнущий ванилью и сложенный вчетверо, а сам прошагал по спальне и приступил к делу.
Микель развернул записку, и глаза его полезли на лоб.
– Это что, чья-то шутка? – спросил он.
– Никак нет, – ответил слуга. – Его величество при мне написал это собственной рукой.
Микель перечитал еще раз.
«Шерьеру Микелю Льонсэ. Завтра в полдень приказываю вам явиться в королевские купальни, дабы лично прислуживать мне во время омовения. Восемнадцатый король Этуайи Реми Эльвуазо».
В купальнях стоял такой густой пар, что Микелю пришлось брести наугад. Пока он ни разу не присутствовал при омовении короля. Реми каждый раз настаивал, чтобы шерьер оставался за дверями.
– Ваше величество?
Влажные стены отразили слова Микеля гулким эхом. Раздался негромкий плеск, и где-то справа и чуть впереди знакомый голос мягко произнес его имя. Что за глупые игры? Чего добивается этот непредсказуемый, взбалмошный король? Юноша сделал пару шагов, ориентируясь на звук. Всматриваясь в клубы пара, он наконец увидел: Реми уже сидел на краю мраморной чаши бассейна. По его распаренной спине лениво скатывались крупные капли. Длинные отяжелевшие волосы он перекинул через плечо на грудь и медленно перебирал медовые пряди.
Микель закашлялся – дышать в сырой духоте было тяжело. Не оборачиваясь, король произнес:
– Собираешься прислуживать мне в мундире?
Шерьер ничего не ответил, но стянул китель, подвернул штанины и закатал до локтей рукава. Чтобы быть с королем вровень, ему пришлось встать на колени.
– Кувшин и губка там, – не оборачиваясь, махнул рукой король.
Душистое масло вязкой струйкой полилось на спину Реми. Он поежился от холодка на разогретой коже. Губка мягко заскользила по его покатым плечам, лопаткам, позвоночнику. Даже при легком касании она оставляла за собой розоватые следы, хотя шерьер старался не усердствовать.
– Довольно, так ты мне всю спину сотрешь. Это у вас в академии шкуры дубленые. Наверняка ничего лучше крапивных мочалок не знали, – проворчал Реми. – Теперь вымой и собери мне волосы, не люблю, когда они липнут к телу.
Микель молча набрал в ладони ароматный бальзам, провел пальцами по золотистым прядям и принялся медленно, со всей доступной ему осторожностью массировать голову короля. Он мог бы поклясться, что Реми мурчит от удовольствия, но через несколько минут услышал:
– Эй, полегче там! Скребешь, как будто блох ищешь. Хотя тебе-то, наверное, доводилось водить с ними знакомство.
Шерьер чертыхнулся про себя, испытывая огромное желание обкорнать эти длинные локоны кривым ножом, но смолчал. Заставил себя взять кувшин, аккуратно промыл и мягко отжал каждую прядь. Заплел волосы в рыхлую косу и закрепил ее на голове короля золотыми заколками в драгоценных камнях так, чтобы не выбивался ни один волосок.
