– Конечно, вы, современная молодежь, не такие. Вы смелые, раскованные, вы готовы дать отпор и постоять за себя. Но в дни моей молодости все было иначе, по-другому. К тому же твой отец клятвенно пообещал мне, что он не уйдет.
– Мягко сказано! – Я инстинктивно касаюсь руками своих предплечий, и она сразу же понимает, о чем я. Ее глаза наполняются слезами.
– Я приехала за вами сразу же, как только смогла вырваться, – говорит она, и ее голос срывается. – Само собой, я знала, что временами на него находит… Но чтобы такое!
– Знаешь, что я сейчас выслушиваю? Сплошные оправдания. Я слушаю мать, которая не сумела правильно распорядиться судьбами своих дочерей двадцать лет тому назад и которая не сумела помочь одной из них совсем недавно. В минувшем году.
Чувствую, как во мне все кипит от ярости. Вот она сейчас сидит передо мною и все равно ничего не понимает.
– Да! – продолжаю я. – Я вижу перед собой мать, которая ничему не научилась на собственных ошибках. На собственных чертовых ошибках! Напротив! Она изо всех сил толкала меня повторить их, пользуясь моей незащищенностью и слабостью. Кто, в конце концов, уговаривал меня принять обратно своего негодяя-мужа, а? Тебя спрашиваю!
– Ты ничего не понимаешь! – Мать поднимается со скамейки, и голос ее срывается на визг. – Разве я только одна виновата во всем? А ты сама?
– Уж будь любезна, уволь меня от участия в своих запутанных играх! И не смей говорить мне, что я понимала, что делаю, когда уговаривала меня простить Питера. Потому что я… потому что не знаю уж, зачем и как судьба пощадила меня и оставила в живых после авиакатастрофы, но я в тот момент была младенцем, только-только появившимся на свет. Это ты понимаешь? Как можно утверждать, что я самостоятельно принимала свои решения и поэтому сама несу за них ответственность, если я ничего не помнила? У меня не было никакой информации, кроме той, которую сообщала мне ты. Вот я и принимала решения, опираясь на твою информацию.
– Нет, нет, не об этом сейчас речь, – говорит мама уже более спокойным тоном и снова садится. – Я имела в виду прежде всего твоего отца. – Она вздыхает и меняет позу. – После того как я забрала тебя в то лето, ты наотрез отказалась говорить об этом инциденте. Ты даже отказалась признать случившееся. А на меня была страшно зла за то, что я тебя увезла отсюда и нарушила твои летние планы. Злилась не передать как.
Я прищуриваюсь и стараюсь вспомнить. Интересно, какой процент правды содержится в этом отфильтрованном сообщении?
Постепенно отдельные фрагменты воспоминаний начинают складываться в целостную мозаику. Вот мы возвращаемся домой, катим по автобану в своем многоместном автомобиле. В салоне духота, страшно жарко сидеть на сиденье из кожзаменителя. Рори сидит впереди и все время крутит настройку радио, прыгая с одной станции на другую. Звук то глохнет, то вновь прорезается. Атмосферные помехи действуют мне и на и без того взвинченные нервы. Синяки на руках уже проступили к тому времени в полную силу, поэтому я вынуждена была напялить на себя спортивную рубашку Веса с длинными рукавами. Как будто если спрятать синяки от посторонних глаз, то они исчезнут сами по себе. Я тупо уставилась в мамин затылок, разглядываю завитки, выбившиеся из-под резинки, которой перехвачен ее конский хвост, и самым искренним образом желаю, чтобы она умерла. Я желаю ее смерти со всем неистовством девочки-подростка.
– Продолжай, – коротко роняю я, обращаясь к матери. Кажется, на сей раз она не солгала и сказала правду.
