– Я пыталась заставить тебя сходить на прием к психотерапевту. Но в те годы психотерапевты были еще такой редкостью. Мало кто вообще тогда о них слышал. – Кажется, мама вот-вот снова вернется в свой прежний образ и примется увещевать меня, уговаривать, и все такое. Но нет! Она тут же спохватывается, понимает, что допустила промах, снова откашливается и продолжает свой монолог: – Само собой, ты наотрез отказалась. Уединилась в гостевом домике и рисовала целыми днями напролет, с утра до позднего вечера. И точно как отец, включала музыку на полную громкость. Представления не имею, что это могло означать. Будто ты посылала ему какое-то сообщение от себя или таким образом компенсировала его отсутствие рядом. А спустя несколько недель отец вернулся… неожиданно, внезапно… Свалился как снег на голову. Помню, ты выбежала на лужайку перед домом, бросилась к нему с объятиями, готова была съесть его от счастья. Словом, растаяла, растеклась, все забыла и простила. Вы оба тогда сделали вид, будто ничего такого между вами и не произошло.
– А что потом? – спрашиваю я, хотя уже начинаю вспоминать, что было потом. То есть вспоминает какая-то моя часть. И если бы она, эта часть, согласилась копнуть глубже, порыться в закоулках памяти как следует, то тогда, пожалуй, я сама могла бы рассказать матери о том, что было потом. Несколько месяцев отец прожил вместе с нами, и все это время он отчаянно сражался со своими демонами, пытаясь побороть их, а потом снова ушел, и на сей раз навсегда. Первое время я отказывалась поверить в это «навсегда», все ждала, что он вернется, надеялась, что меня отец любит больше, чем самого себя, что он любит меня больше всего на свете, но шло время, и наконец до меня дошло: нет, не любит, нет, не вернется. Это открытие перевернуло тогда во мне все. Я перестала видеть и различать краски и линии. Мир в одну секунду стал для меня исключительно черно-белым. Я забросила живопись (назло ему), перестала сочинять музыку (назло себе самой), я разучилась радоваться, наслаждаться жизнью, впитывать в себя все то хорошее, что она дарит. И так я жила вплоть до самой авиакатастрофы, которая все обнулила и привела меня как бы в исходное состояние.
Нет, машу я головой.
– Я ведь собиралась оставить ребенка, – говорю я и вижу, как бьется жилка на мамином виске.
Почему-то она решает, что я задала ей вопрос.
– Не знаю, – отвечает она. – Ты ничего не сказала мне о своей беременности. – Мама издает короткий смешок, скорее похожий на всхлип. – Наверное, ты мне просто не доверяла. Или боялась, что я увезу тебя домой и стану поить своими нетрадиционными снадобьями все ближайшие девять месяцев.
– Зато я знаю. Да, я собиралась сохранить беременность, – отвечаю я уже более уверенным тоном. – Я еще планировала уйти из галереи, самой воспитывать ребенка, намеревалась начать новую жизнь.
Мама молча переваривает сказанное. Глаза ее снова наполняются слезами. Но вот она справляется с собой.
– Это правда. Ты действительно решила оставить работу в галерее. Собственно, из-за этого у вас с Рори и начались склоки. Вы ведь даже перестали разговаривать друг с другом. У вас тогда были очень напряженные отношения.
– Могу себе представить!
– Не стоит злиться на нее, – говорит мама, безошибочно уловив мою особую интонацию. – Начнем с того, что она никогда не поддерживала мою идею снова свести вас с Питером уже после авиакатастрофы. А что касается галереи… Вы ведь обе вложили столько сил и энергии, чтобы начать это дело, и вдруг ни с того ни с сего ты решаешь все бросить и начать заниматься чем-то другим, причем без всяких внятных объяснений. Естественно, Рори взбунтовалась. Она просто не поняла, что происходит.
– Как она могла благоденствовать столько лет, зарабатывая деньги на имени отца, а?
Мама медленно поднимается со скамейки, растирает ладонями онемевшие колени, пытается распрямиться в полный рост. Потом с трудом делает шаг ко мне. Такое впечатление, что за минувшую ночь она постарела лет на тридцать.
