Вес тоже улыбается, и мы оба погружаемся в такое приятное и необременительное для каждого из нас молчание.
– Я подумываю о том, чтобы продать дом, – неожиданно сообщает мне Вес, когда мы уже почти допиваем свой кофе.
– Правда? Но ведь это же дом твоей матери! Как можно?
– Знаешь, меня сейчас очень мало что связывает с этим домом. У меня есть квартира в городе. Рядом с университетом. Для меня одного дом слишком велик, да и содержание его обходится чересчур дорого. А зачем мне делать ремонт или ухаживать за домом, если я здесь все равно не живу? Все уже в прошлом, и дом уже тоже стал частью истории.
Вес еще не успел закончить фразы, как что-то маленькое, но твердое ударяется о стол. Пробка отлетела от бутылки несколько дальше, чем предполагалось. И я тут же вспоминаю. Да, я моментально вспомнила, почему просила Тину Маркес показать мне ту квартиру. Потому что я твердо решила уйти от Питера, уйти самой, а не позволить ему бросить меня первым. И не важно, что я рассказывала по этому поводу Рори. Я не собиралась притворяться, что на дымящихся руинах, оставшихся от нашего с ним союза, можно выстроить что-то новое и прочное. Это мама делала вид, что ей удалось проделать такое в своем браке. И вот итог всех ее усилий. Отец бросил ее, бросил всех нас. И тут до меня доходит одна простая истина, от которой я даже цепенею. У мамы ни разу за всю ее жизнь не возникало желания бросить его самой. Даже тогда, когда на моих руках остались рубцы и синяки от его рук. Даже тогда, когда он каждое лето проводил с другой женщиной, которую, скорее всего, любил гораздо сильнее, чем маму. Итак, я попросила Тину подыскать мне новый дом. А что дальше? Что я собиралась делать дальше? Снова напрягаю свои извилины с такой силой, что слышу скрежет своих зубов, но в эту минуту Вес, словно почувствовав, что со мной творится что-то неладное, протягивает свою и сплетает пальцы наших рук, не давая моим эмоциям выйти наружу.
Вспомнила! Я собиралась снова заняться сочинением музыки. Растить своего ребенка и заниматься музыкой. Именно так я планировала собственное будущее. Играть на фортепиано, писать новые песни, петь их самой. Пожить какое-то время такой жизнью и понаблюдать за тем, к чему это может привести. Выходит, что новая Нелл появилась на свет уже тогда, еще до авиакатастрофы. Да, такой она стала еще раньше, и такая она сегодня. Но при этом все равно осталась дочерью своего отца. Выбрала себе для жилья студию, точь-в-точь похожую на его студию. Вот, пожалуй, из-за этого и происходили все наши баталии с Рори. А Питер тут был совсем ни при чем. И то, что она первой сообщила мне об его измене, тоже уже мало что значило для меня в ту пору. Ибо я уже все для себя решила и была готова хоть завтра уйти и из галереи тоже, чтобы начать свое собственное дело. Начать заниматься чем-то таким, что будет только моим и будет принадлежать мне по праву. Вместо того чтобы торговать произведениями человека, который совершенно ясно дал понять всем нам, его родным и близким, что он категорически отказывается кому-то принадлежать, причем в любом качестве.
Чувствую, что мне снова становится плохо. Это же надо! Всю свою жизнь я пыталась освободиться от своего отца, свести к нулю его влияние на меня как на личность, а на самом деле все эти годы плыла в его фарватере. Даже студию себе выбрала по образцу его студии, даже замуж вышла, получив в итоге те же проблемы, что были у них с мамой. И при этом упорно откладывала на потом то единственное, что любила больше всего на свете, не считая его, конечно. Вот так! Даже пытаясь убежать от отца, я все равно барахталась в его сетях. Включая и последние несколько месяцев. Продолжала работать в галерее. Слушала свою драгоценную мамочку, приняла обратно своего благоверного муженька, порочное и низкое создание, а все потому, что совершенно не доверяла себе самой, собственному чутью, не могла подняться над всеми коллизиями прошлого, перешагнуть их и идти дальше. Да, это все равно что идти по высоко натянутому в воздухе канату без страховки, но ведь другие же делают это.
Я высвобождаю свои пальцы из руки Веса, слегка отодвигаю стул и поднимаюсь из-за столика. Распрямляюсь в полный рост и ликую оттого, как уверенно держат меня ноги. Кажется, они уже вполне готовы к тому, чтобы принять на себя всю ответственность за мое тело. А если шире, то за все, что мне принадлежит: мою жизнь, мое имя, мою память.
«Элинор Ригби… ждет, стоя возле окна, и все время поглядывает на дверь, над которой висит колокольчик. Кого же она ждет?»
Конечно же, это всего лишь песня, и ничего более. Какой же я была дурочкой, нафантазировав себе бог знает что!
