Я слышу, как хлопает дверца холодильника. Потом он со свистом срывает с бутылки пробку. Мне даже слышно, как слегка потрескивает лед в стакане, когда он наливает туда содовую. Я медленно плетусь к пианино, поднимаю крышку и осторожно нажимаю на клавишу, потом еще на одну. Мои пальцы сами собой раздвигаются и принимают нужную позицию, готовые в любой момент начать порхать по клавиатуре. Но я тут же захлопываю крышку и поворачиваюсь к Питеру.
Он ставит стакан с содовой на журнальный столик и пристраивается сбоку на кушетке. Повисает неловкая пауза. Мы оба не знаем, о чем нам говорить дальше. Может, спросить его о Джинджер? Но как-то такие расспросы не вписываются в мой новый облик. Новая Нелл не нуждается в дополнительных заверениях верности со стороны своего мужа. Эта новая Нелл лишь тряхнет своими (роскошными!) кудрями и рассмеется ему в лицо, если он снова вздумает в чем-то признаваться. Звонил же мне несколько дней назад, еще в больницу. Прямо с работы, поздно вечером. И еще раз повторил, что с этой самой Джинджер у него все кончено. Навсегда! Помнится, я тогда даже замолчала в трубку на некоторое время. Потому что прежняя Нелл была абсолютно уверена в том, что его роман с этой женщиной благополучно завершился уже несколько месяцев назад. Но как-то же я себя переубедила, заставила выбросить этот звонок из своей головы. Выбросить и забыть! В полном соответствии с маминой теорией о всепрощении. Она ведь убеждала меня, что нужно просто запастись терпением и немножечко подождать, до тех пор, пока то прощение, которое получил от меня Питер, не войдет в мою плоть и кровь и не станет частью меня. Следовательно, сейчас мне нужно только время. Время и еще раз время! И никаких резких движений. Иначе я все срыгну обратно.
Питер резко поднимается с кушетки. Пауза слишком затянулась, и мы оба не знаем, как ее прервать.
– Пойду схожу в китайский ресторанчик. Принесу чего-нибудь на ужин! А ты пока обживайся тут без меня. Привыкай к дому. А то я тут мельтешу у тебя перед глазами без толку…
– Ничего ты не мельтешишь!
– Но все равно, поесть-то нам надо что-то. – Он берет со стола свой бумажник. – Не беспокойся! Твои вкусовые пристрастия я помню.
– Хорошо! – соглашаюсь я с ним. – Но в любом случае не забудь, что я совсем не голодна!
Мне хочется спросить мужа, а какие у меня такие вкусовые пристрастия, но я молчу.
Он почти выбегает, словно пес, рвущийся из помещения на свободу. Я смотрю, как за ним закрывается дверь, и в ту же минуту чувствую непередаваемое облегчение. Оно взмывает вверх, словно облако, заполняя собой всю комнату. Я снова встаю с места и начинаю бродить по квартире. Поглаживаю пальцами каминную полку, прохожусь по корешкам книг на книжной полке, включаю стереосистему, чтобы скрасить одиночество.
Потом ковыляю, припадая на одну ногу, в спальню. Прикроватная тумбочка с одной стороны, наверное, с той, где он спит, стоит пустая. Только лампа со стеклянным абажуром. На другой тумбочке – несколько фотографий в рамочках, стопка журналов «Нью-Йоркер», покрытых тонким слоем пыли. Стены в спальне выдержаны в холодноватых желтых тонах. Приятный оттенок. Мебели практически нет, не считая огромного, почти во всю стену, зеркала. Оно висит над бюро прямо напротив кровати. Краешком глаза ловлю в нем собственное отражение. Нечто хрупкое, почти субтильное. Именно так меня и охарактеризовала Рори несколько недель тому назад. Так оно и есть! Такое тщедушное, миниатюрное создание, напоминающее сухофрукт. Чернослив или там курагу. Да! Такой старый-престарый, пересушенный сухофрукт… Ломкие кости, вялые мышцы, сбившаяся копна волос, совсем темных у корней. Что лишний раз напоминает о том, что в далеком детстве я была жгучей брюнеткой. Ну об этом я узнала еще раньше, когда разглядывала на больничной койке свои детские фотографии в альбомах, принесенных мамой.
Я ложусь на шерстяное покрывало, переворачиваюсь на спину и пялюсь в потолок, предварительно поправив под головой подушку, набитую шерстью ангоры. Что-то она не такая удобная, как я себе ее представляла. И кожа сразу начинает чесаться. Я вытаскиваю подушку из-под головы и швыряю ее прямо на пол. Гостиная наполняется мелодией песенки Джексона Брауна и сквозь открытую дверь проникает в спальню. Я начинаю негромко подпевать. Я сразу же узнала эту песню. Ведь она хранится в моем айподе среди других любимых мелодий Нелл Слэттери. Чувствую, как мелодия резонирует внутри меня, заполняет душу, вызывает перед глазами какие-то неясные и смутные образы.
Я делаю глубокий вдох и выдох, переворачиваюсь на бок и опираюсь на локоть. И в этот момент меня будто током ударяет.
