Не успокаивала мысль, что они даже и великого и неотразимого Наполеошу надували.
Я посмотрел на часы. Шесть утра. О сне не могло быть и речи. Я побрился. Минут двадцать простоял под ледяным душем, как бы смывая с себя все, что налипло на кожу при падении в мифическую реку.
Обмотав чресла махровым полотенцем, я вышел на лоджию. Привычная картина — набившие оскомину венецианские рекламные красоты. Город грязных каналов и площадей, раскачивающихся на гнилых сваях, проклятый городишко, засаленный глазами миллионов жадных до впечатлений туристов со всех концов света.
Он был мне не интересен.
Немного потоптавшись на холодном кафельном полу и покрывшись мурашками от свежего утреннего бриза, я принял решение.
Настало время прощаться с городом, подарившим мне придуманную мною самим романтическую любовь.
На сердце появился еще один шрам.
Меня охватило дремучее желание заползти в пещеру. Чтобы зализать раны.
Почему Дина оставила меня именно тогда, когда мне грозила опасность?
…Расплатившись за номер и оставив портье деньги за арендованную машину, я утром следующего дня вместе с Алексом вылетел в Москву.
…Осень была в разгаре. Я почти не бывал дома, только ближе к ночи возвращался на постой. Часами бродил с мольбертом по переулкам и улицам старой Москвы. В Сокольниках забирался в самую глубь парка, где работал с утра до позднего вечера, и сворачивал работу, когда уже не хватало света.
Первыми электричками уезжал в сторону мест, связанных с детством, рассчитывая таким образом искусственно "завести" себя.
Работой глушил растерянность.
И у меня открылось что-то вроде второго дыхания.
Я, наконец, понял, что мне всегда мешало. Я не замечал стену, которая, оказывается, всегда стояла передо мой. Эта стена не давала мне внутренней свободы, не пускала в открытое море и приговаривала к плаванью на мелководье.
Теперь я чувствовал эту стену. Но не знал, как ее взломать. И под силу ли мне это… Сомнения изводили меня. Однажды ночью мне в голову припожаловала ужасная мысль, что я, возможно, вовсе не так талантлив, как мне думалось прежде.
И эта мысль была подобна катастрофе…
Дина. Где ты?..
…Квартира поначалу произвела на меня гнетущее впечатление. Когда моему взору предстали руины, в которые превратились дорогие мне вещи, я на какое-то время пал духом. Было ощущение, что кто-то залез мне в душу и там нагадил.
Я вместе с Алексом и уцелевшим в великой битве с белой горячкой Юрком сумел придать оскверненному жилищу пристойный вид.
И решил пышно отметить вклад своих друзей в восстановление моего домашнего очага, устроив нечто, похожее на малое новоселье. Или большую пирушку.
— Меня совсем замучили врачи, — ворчал Юрок, прихлебывая пиво из огромной керамической кружки. — Представляете, нашли, что у меня больное сердце!
Мы сидели в гостиной, расположившись у огромного обеденного стола, который был плотно заставлен закусками и всевозможными бутылками.
— Наплюй, все врачи сволочи, — веско сказал Алекс. — Разве они понимают, что у нас болит?
— Сидит такая морда в белом халате, рукава халата закатаны, из ворота наружу прет волосатая могучая грудь, чистый, блядь, был бы эсэсовец, если бы фамилия этого живодера не была Цвибельфович.
— Что ты хочешь этим сказать? — напрягся Алекс. — Моя фамилия, может быть, тоже… не Сидоров. И не Пархоменко. Ты намекаешь на то, что этот Цвибельфович еврей?
— А чего тут намекать? — возвысил голос Юрок. — Цвибельфович он и есть Цвибельфович. А ты-то что разволновался? Ты ведь немец — Энгельгардт…
— Был бы немцем, кабы мой дедушка не был Самуилом Исааковичем. Самуилом Исааковичем Энгельгардтом.
— Боже правый! — всплеснул руками Юрок. — Кто ж его, сердешного, обозвал-то так?
— Кто, кто… Прадедушка, Исаак Шмулевич, и обозвал, кто ж еще…
— Да, трудно стать немцем при таких предках, — смерив Алекса с ног до головы, признал Юрок. Потом, помолчав, с надеждой: — А мама у тебя?..
— Что, мама?..
— Русская?..
— Почему русская? Нет, мама не русская…
— Что, тоже… Энгельгардт? — Юрок сочувственно сморщил лицо.
— В общем, да… Она у меня… она у меня Шнеерсон. Сара Израилевна Шнеерсон. А что?
— А я и не знал… Ты никогда не говорил…
— А чего говорить — ты никогда и не спрашивал…
— А чего спрашивать?
— Вот и я говорю… Дедушка Энгельгардт, мама Шнеерсон…
— Слышал уже… А почему тогда… почему у тебя рожа такая… православная?
— С волками жить — по-волчьи выть. Ты же знаешь, у нас не только евреи стали похожи на русских, но даже татарина нынче от русского не отличить… Захожу я тут в Сандуны…
