Француз поспешил удалиться. Желание помочь отчаявшейся старушке схлестнулось со стыдом и нежеланием прослыть вором, лжецом и прочими отвратными ярлыками. К тому же разум Лавуана постоянно пытался приглушить боль всплывающими воспоминаниями о том, какой же злодейкой была хозяйка дома. В одно мгновение перед его глазами разыгрались сцены ее регулярного недовольства самыми разными мелочами, из которых состояла вся жизнь Филиппа.
Толпа и не думала расходиться. Сначала одинокая старушка, затем грозного вида мужчина средних лет начали расспрашивать писателя о предмете разговора, развернувшегося на кухне. Лавуан не стал подливать масла в огонь – просто отмахнулся дежурными фразами, мол он и не о том пришел спросить хозяйку, и что его вся эта ситуация едва ли касается, да и в конце концов ему уже пора бы скорее убегать, ведь столько важных дел у столь важного человека.
– Оно коснется всех, кто здесь живет, молодой человек, – заметила старушка. – Ниже или выше Вы живете – рано или поздно крысы все равно доберутся до своей цели.
В словах женщины была доля правды. Но все это мало волновало Филиппа сейчас. Его ждал куда более насущный вопрос – что случилось у Виктора и может ли Лавуан хоть чем-то помочь.
Туман, своей вуалью опустившийся на город, радовал глаз француза. Люди, стоило им отойти от писателя метров на семь, исчезали, утопая в непроглядной дымке. Человеку, живущему в своих фантазиях и редко спускающимся в реальный мир, комфортно в такой погоде. Природа будто помогает мечтателям оставаться в мире грез. Родители то и дело твердили маленькому Филиппу, что его витания в облаках лишь мешают ему развиваться, что ничего из этих мечтаний путного не выйдет и стоит больше времени уделять делам приземленным, куда более реальным. Например, учебе или поиску спутницы жизни. Ни в одном, ни в другом молодой Лавуан заинтересован не был, пусть и преуспевал отчасти. Порой ему казалось, что реальный мир лишь фон для мира дум. Если бы Филипп был фермером, то сравнил бы реальный мир с сырьевой базой, откуда можно черпать вдохновение, но на этом вся польза этой безвкусной жизни заканчивается. Интересных персонажей тут не сыщешь, а если и получается откопать интересный, как казалось поначалу, экземпляр, то стоило лишь немного познакомиться с человеком, пообщаться с ним, как сразу же становилось ясно – очередная посредственность. То же касалось и сюжетов. Все диалоги читались заранее: казалось люди разговаривают по трафаретам – однообразно и не вариативно. Все это не могло не вгонять в тоску молодого человека, потому он и укрылся в своей голове, где сидел как в платоновской пещере – лишь изредка выглядывая и довольствуясь не самими вещами, но лишь их тенями.
Опять крепко задумавшись, Лавуан не заметил, как влетел в спину впереди стоящего человека. Тот не сразу спохватился, а когда заметил неприятность, лишь немного отряхнул спину, быстрым взглядом осудил молодого человека, и продолжил смотреть куда-то вперед.
– Прошу прощения, – поспешил оправдаться Филипп, но его слова остались без должного внимания.
Только сейчас писатель понял, что перед ним стоит не один человек, а целая толпа.
– Какой ужас! И это средь бела то дня…
– И вот этим людям мы доверяем свою защиту? Безобразие! Форменное безобразие!
– Ничего удивительного… Я слышала, что все солдаты такие. Лишь бы крови побольше. Звери, не иначе…
Филипп стал расталкивать людей. Выслушивать их брюзжание долго было невыносимо. Прохожие немного возмущались наглости писателя, но уж больно были заняты разговорами и не начинали серьезной перепалки. Находясь в центре столпившихся, Лавуан заметил темно-синие фуражки жандармерии, затем, из густого тумана показались три всадника на гнедых конях, которые своим весом стали оттеснять толпу дальше от центра небольшой площади. Филипп почувствовал себя рыбой в консервной банке. Казалось, что весь тот тернистый путь, что прошел француз сквозь толпу, был проделан напрасно.
– Возмутительное обращение! – прокряхтел толстячок по правую руку от писателя, получив удар локтем под дых от рядом стоящего человека.
