Филипп прекрасно помнил статьи из газет, которые он изредка покупал, где пелись дифирамбы бравым солдатам Французской Республики, боровшихся с дикими туземцами. Всему этому конфликту молодой француз не придавал ровным счетом никакого значения, оставляя на откуп рассуждения на данную тему политиканам и интриганам.
– Человек не меняется, – заключил наш герой, тяжело вздохнув. – Кровожадность – наша основополагающая черта. Кажется, без оной человек и вовсе не человек.
– Вздор, – фыркнула девушка. – Именно так все эти убийцы и рассуждают – напирают на всю естественность происходящего. Но это все глупости. Просто порода людей такая: не видят или не хотят видеть – все равно – всей красоты мира, которую они так яростно пытаются уничтожить. Их темпами цари будут царствовать на пепелище, а поданными будут трупы.
Слова девушки были грубыми, резкими, не дававшими ни малейший шанс на маневр. Позиция была ясной и четкой.
– Категорично, – пробурчал писатель.
– Я – дитя войны, мсье Лавуан. Мы все весьма категоричны и непреклонны. Просто каждый в своем. Многие непреклонны в своем насилии, например, другие же находят себя в пацифизме…
– И к какой же категории Вы относите себя? – Филипп пристально смотрел на собеседницу.
– Я была на обеих сторонах, – Аида увела взгляд от смущения. – Порой приходится полностью пройти чуждый твоей натуре путь, чтобы прийти к правильному для себя ответу.
Рассуждения девушки были зрелыми и взвешенными. Если бы Филипп услышал подобную позицию, сказанную не этими словами и не этим человеком, то немедленно счел бы такого собеседника глупцом, мало понимающим эту жизнь. Но Аида, пусть и была молода, очевидно прошла весь тот трудный путь, что кратко описала своими репликами. Ей хотелось верить. Труднее всего Лавуану, как прирожденному писателю, обожавшему перипетии чужих судеб, было не начать до ужаса невежливый расспрос дамы на тему ее прошлого. Герой был уверен, что история молодой алжирки обязана была быть захватывающей и интересной, но все никак не находил хоть сколько-нибудь вежливого повода начать докучать ей своими нелепыми вопросами.
– Алжир прекрасный пример моих слов, – продолжила Аида, словно слыша мысли Филиппа. – Такой красоты природы Вам здесь, на берегах Франции, увы, не увидеть. Европа слишком погрязла в человеке, знаете ли…
– Как это понимать? – поддержал разговор Лавуан.
– Здесь слишком много людей, – пояснила девушка. – А там, где много людей, сам дух меняется. Узкие улочки, с огромным количеством домов, суета и бесконечная беготня. Эти нелепые магазинчики и церкви. Казалось бы, здесь так много церквей, вот оно – пристанище Господа, ан нет, даже кровавый и неприглядный Алжир, со своими грехами и дурной историей, гораздо ближе к Создателю, чем вся ваша Европа. К чему пришел человек, если Варварский Берег стал священней просветленной Европы?
– Я понимаю, о чем Вы, – согласился француз. – Действительно, за всем этим нагромождением образов и вправду сложно разобрать Бога, и вдали от цивилизации, где-нибудь в глуши, гораздо проще обрести долгожданный покой и найти связь с Всевышним. Но ведь длань Господа отчетливо видна и в городе. Человек создал его, подобно своему творцу. Может быть у нас, никчемных созданий, получилось гораздо хуже, чем у него, но все же это гигантский труд прежде всего человеческой мысли. Не стоит противопоставлять нас с Богом – это ни к чему не ведет, лишь усложнит восприятие действительности, хоть и уподобит Вас новомодным философам.
Лавуан ощущал себя неуютно в шкуре проповедника. К этой роли он никогда не стремился, потому как считал ее абсолютно чуждой своей натуре. Но сейчас, услышав типичную нигилистскую позицию, которую и сам иногда отстаивал, решил встать на сторону отцов церкви, пусть и пользовался аргументами, которыми они брезговали. Теперь, выдав такую тираду о христианской морали, Филипп крепко задумался над своей действительной позицией по вопросу и существует ли такая вообще.
– В Ваших словах есть доля правды, – кивнула Аида, – хотя от нее смердит проповедью какого-то мелкого священника из такой же мелкой церквушки, откуда Вы эту прописную истину и почерпнули, мсье Лавуан. Скажу так: природа у Господа вышла куда лучше человека. И коли он создавал нас по своему подобию, то не шибко то он себя любит.
