– Не переживайте, мсье Лавуан, – похлопала его по плечу девушка. – Они только снаружи уродливые – в душе они самые добрые существа на этой планете. Бояться, знаете ли, нужно не тех, чье уродство физическое, а чье моральное. Вы куда страшнее Даниэля и Рене, на мой взгляд.
Тогда услышанные слова задели честь Филиппа, пусть он того и не показал. Лишь со временем, познакомившись с двумя господами поближе он понял, о чем говорила Аида.
Алжирка, будучи общепризнанным вожаком цирка, никакой помощи писателю в освоении на новом месте не оказывала. Вместо этого она приставила к Лавуану девушку-цыганку по имени Надья, которая, будучи, очевидно, невероятно исполнительной, продолжала ходить за французом попятам все свободное время. Именно она провела Филиппа в свой шатер, где он и проводил большую часть времени, что находился под крышей цирка. Надья была особой кроткой. Молодая цыганочка с двумя большими пучками по обе стороны головы, внушительными золотыми серьгами и бусами из разных камней, красной блузой, перетекающей в выцветшую черную юбку в пол – вот все, что ясно и четко давало представление об ее этническом происхождении. Если бы Лавуана попросили описать цыганку, он бы описывал Надью. Следует отметить, что писатель относился к этому народу с нередким для французов, да и для всего остального мира, предубеждением. По его мнению, хороший цыган – мертвый цыган, потому как ничего хорошего от их братии ждать никогда не приходится. Бывал у Филиппа даже спор на эту тему с одним из городских пэров, который со всей уверенностью утверждал, будто нет плохих наций, есть плохие люди. Правда, он переменил свое мнение, когда через месяц у него из стойла увели двенадцать лошадей, но признавать свою неправоту он не стал – гордость не позволяла. Филипп тогда долго смеялся и сейчас, находясь посреди цыганской общины и припоминая тот случай, искренне улыбался. Тем не менее, Надья была не столь вызывающей, как те цыгане, с которыми приходилось контактировать Лавуану в городе. Была в ней какая-то скромность. Пусть не в количестве украшений, коих было более чем предостаточно, а руки и вовсе ломились от суммарного веса колец, но в поведении, что уже резко выделяло ее из толпы соплеменников. К тому же, девушка почти не разговаривала с французом, отделываясь общими фразами, и не придавая словам никакой конкретики.
Тем не менее, спустя неделю походов по лагерю, Филиппу удалось-таки разговорить молчаливую спутницу. Оказалось, что цирк не всегда был цирком, а стал таковым только после появления Аиды. До того момента, это был обычный, можно даже сказать, очередной, цыганский табор, промышлявший ровно тем же, чем обычно промышляют цыгане. Но алжирка, своим суровым нравом и твердой рукой, быстро изменила концепцию убыточного предприятия на разношерстный цирк. Здесь место нашлось всем, в том числе и цыганам, которые теперь не обкрадывали зевак, а гадали, например, на таро или показывали свои фокусы, создавая тем самым, самобытное и весьма колоритное представление. Не все в таборе поддержали свежий взгляд на свой быт, так что большая часть цыган, все же покинула свою привычную обитель. Сама Надья, как раз специализировалась на гадании и, когда цирк принимал гостей, оставляла Лавуана на попечительство самому себе, что несказанно радовало француза. Свободой он поначалу пользовался: ходил и докучал всем своим присутствием. К Филиппу все относились с великой осторожностью, в чем писатель, не без оснований, винил Аиду, наверняка разболтавшую всем предысторию появления здесь такого лишнего во всех смыслах человека, и рассказав свое виденье ситуации с убиенной Мелисой.
Разговаривать с Филиппом стали лишь пару человек. Первым, помимо Надьи, у которой, собственно, и выбора то никакого не было, разговор с героем завел Даниэль. В своей голове Лавуан именовал его не иначе как «обезьяна», что было недалеко от истины. В обычной ситуации разговора бы и не было вовсе – Филипп подобных персонажей сторонился и предпочитал наблюдать за ними издалека. Но сейчас, за неимением альтернатив в общении, убедив себя в том, что настоящую подлинную историю такого человека можно узнать лишь при тесном контакте с оным, он все же разговаривал, а иногда даже был инициатором разговора.
