— Сам-то не стеснялся про нас гадости писать в своём дневнике с золотым обрезом, — вспомнила Виола. — Фома у него — блаженный, Август — графоман, мы с Иркой — дуры. А сам-то он кто?
— Предатель… — грустно сказал Бэзил.
— Нет, всё же нельзя так осуждать его, — покачал головою Фома. — Он знал цену каждому из нас и каждого по-своему уважал. Мало ли что человек в раздражении может написать в мемориале?
— А моего отца он тоже сдал в раздражении? — холодно поинтересовалась Ирэн.
— Это другое дело. У Марка была невеста. Её отбил его собственный друг. Трудно судить человека, когда сам не знаешь — как бы ты поступил на его месте…
— Любовь — романтическое чувство, — кисло заметила Виола. — Но это не основание, чтобы убивать друзей.
— Марк не убивал Митяя. Он донёс. А тому дали несколько лет лагерей. В лагере Митяй получил двустороннюю пневмонию и умер. Но от такой болезни можно умереть и на воле. Марк отчасти виноват в смерти друга. Но он же и сохранил ему жизнь.
— Что за чушь? — не поняла Виола.
— Менелай, — сказал Фома. И начал читать размеренно и ясно.
Дыхание сквозняка прошлось по гостиной, дрогнули и затрепетали язычки свечей… Митяй смотрел из рамки со стены прекрасный, как молодой бог.
— Это стихи Митяя, — сказала Виола. — К чему ты их вспомнил?
— А к тому, что его стихи сохранил Марк. А мог бы и не сохранять. Вы помните ситуацию начала 50-х? В ту эпоху держать у себя такую рукопись было не только бесперспективно, но и опасно для жизни. Марк погубил Митяя, потому что хотел жениться на Елене. Но он не знал, что Эйрена уже была зачата. А когда узнал — было уже поздно. А потом Митяй умер, и Марк Левин жил со всем этим; и не дай Бог никому из нас изведать то, что он пережил.
— Вот речь настоящего адвоката! — холодно усмехнулась Ирэн.
Фома погладил свою бородку и грустно глянул в ответ.
— Твоя ирония понятна. И всё же мы собрались тут и поминаем Марка. И, наверное, его память всё-таки чего-то стоит, если мы сидим здесь и не расходимся…
И тут раздался звонок в дверь.
— Наследнички пожаловали, — без энтузиазма предположила Эйрена. — Что им здесь нужно? Ведь уже всё поделили, кажется?
И действительно: Виола ввела за собой двух престранных субъектов. Двух мортусов. Правда у них не хватало монашеских одеяний и крючьев, что меня спервоначалу очень смущало; я всё никак не мог понять: отчего это мортусы одеты не по-своему. Первый, пожилой, был засупонен в чёрный костюм и в чёрную же рубашку с белым воротничком, что придавало ему вид пастора. Другой тоже сверкал чернотой, правда сорочка у него была коришневая. Походил он на протестантского дьячка, поскольку имел белобрысую шевелюру и стройный силуэт, в отличие от грузного и лысого пастора.
Впрочем, весь этот протестантский декорум меня не обманул: в глубине души я продолжал оставаться в убеждении, что это тайные католики.
Эйрена молча пересела в дальний угол и сканировала оттуда рысьими глазами, не вмешиваясь в беседу.
— Здравствуйте, господа, — сказал старший. — Василий Алексеевич?
— К вашим услугам. Давно из Риги?
— Почувствовали акцент? Приехали только что. Мы собрались, как только получили печальное известие о кончине господина Левина.
И он подал Бэзилу письмо.
— Присаживайтесь, господа, — сказал тот и принялся внимательно читать короткое послание.
— Почерк Марка, — сказал он и надолго задумался. Стало даже как-то неловко. Старший мортус покашлял, обращая на себя внимание.
— Извините, — спохватился Бэзил. — Слушайте, Фома, вы не помните среди вещей Марка такой особенной шкатулки? Вот послушайте: «Подателю сего следует вернуть шкатулку из чёрного дерева со свастикой по краям. В шкатулке лежит книга, её следует отдать, не читая, вместе со шкатулкой».
— Нет, — решительно сказал Фома, — ничего подобного не было. Я помогал московским наследникам упаковывать все вещи, этот предмет я заметил бы.
— А вы не могли случайно пропустить? Вещь всё-таки небольшая…
— Господь с вами, Бэзил. Всё ведь по описям сдавалось. Вот они, кстати.
Фома вытащил бумаги из кожаной папки на камине.
