М. Кундухов не мог пожаловаться на свою судьбу. В обстоятельствах его жизни не было изначально заложено обреченности на безвестность. Но не было и ничего чудотворного. Он принадлежал к народу с древней богатой историей и культурой, находившемуся на довольно высокой стадии социально-политического развития. Благодаря географическому расположению занимаемой осетинами территории они оказались вовлеченными в гигантский процесс формирования Российской империи, открылись внешнему миру. Заинтересованная в их лояльности Россия ориентировалась, хотя и далеко не всегда, на союз с самым влиятельным слоем осетинского общества – алдарами. Отсюда петербургские власти охотно рекрутировали добротные кадры для военной и гражданской службы на Кавказе,1 где предстояла необъятная работа (масштабов и последствий ее не подозревал никто) по превращению региона в органичную часть общеимперской системы.2
Из алдарской семьи вышел и М. Кундухов, что открывало перед ним (понятно – не автоматически, а при известных усилиях с его стороны) благоприятные перспективы продвижения вверх по ступеням российско-кавказ-ского военно-политического истеблишмента. Имевшая вполне рациональную подоплеку “инакотерпимость” господствующего класса России, готового во-брать в себя “туземную аристократию”, проявлялась в конкретных формах. Так, отпрыскам родовитых кавказских фамилий обеспечивался доступ в привилегированные российские военно-учебные заведения с последующим определением на службу и хорошими видами на карьеру. Одним словом, перед молодым знатным осетином, родившимся, как М. Кундухов, в 1818 г., было широкое поприще для деятельности. Добавим сюда возможность показать себя в экстремальных ситуациях, где обычно с особой яркостью раскрывается потенциал личности: уже шла Кавказская война, впереди предстояли Крымская (1853-1856 гг.) и русско-турецкая (1877-1878 гг.).
Природная одаренность, внутренняя собранность и преданность службе позволили Кундухову быстро продвигаться по профессиональной стезе. Он отправлялся туда, куда его посылали, дисциплинированно и умело выполнял то, что предписывалось. Участвовал в русских военных экспедициях в Дагестане и на Северо-Западном Кавказе, подавлял краковский мятеж (1846 г.) и Венгерскую революцию (1849 г.), воевал против турок в годы Крымской войны, занимался гражданским и земельным обустройством Осетии и Чечни, выполнял среди горцев миротворческие и посреднические миссии от имени России… Одно Кундухов делал с большей охотой, другое – с меньшей. А что-то, возможно, – вообще с отвращением. Но делал непременно. Как нечто само собой разумеющееся. Во всяком случае в его мемуарах не заметно особых сомнений или раскаяний по этому поводу.
Он вовремя и заслуженно получал чины и награды, отчего казалось, будто все у него складывается удачливо. Однако это – лишь внешняя, парадная канва его жизненного пути, который, по сути, был извилист и драматичен. Возможно, именно благополучная карьера заставила его острее ощутить трагическую раздвоенность человека, пришедшего через трудный опыт к нравственному выбору – долг перед царем или долг перед своим народом: с некоторых пор в его представлениях одно стало исключать другое.
Но так было не всегда. Долгое время Кундухов, получивший в Петербурге прекрасное образование, знакомый с новейшими политико-правовыми учениями, вдохновлялся идеей достижения гармонии между интересами коренного населения Северного Кавказа и России. Главная предпосылка к этому виделась ему в “модернизации” горских обществ, которую он в то же время считал целью-в-себе. Субъективно в его реформаторской “программе” не было и тени антироссийского сепаратизма. Он не мыслил для северокавказских народов иного способа войти в цивилизацию, кроме как через Россию, под ее благотворной и великодушной опекой. Вместе с тем в этой программе, как и в биографии Кундухова, был некий экзотический элемент. Дело в том, что Муса исповедовал ислам, и это существенно сказывалось на его мировоззрении вообще и на его представлениях о будущем горцев в частности.
Осетин по рождению он говорит об этом реже, чем о своей принадлежности к мусульманам. Порой создается впечатление, что, употребляя фразу “мой народ”, Кундухов имел в виду более широкую общность, нежели осетины. В тональности его высказываний проглядывают признаки характерного для последователей ислама религиозно-космополитического самосознания. Он принимал концепцию европеизации в своеобразном варианте – с сохранением и поощрением мусульманской религии в качестве основы идейного, духовного и культурного единства народов Северного Кавказа. Одержимый прекраснодушными, идеалистическими планами, Кундухов не понимал, что такое единство, по природе вещей, неизбежно должно быть противопоставлено кому-то и чему-то. В данном случае совершенно очевидно – России и христианству.
